– Не надоело? – резко спросил он. – Сколько выпил? Сколько недопил? Ты что, ничего не понимаешь?
И это тоже был новый Иван. Прежний подставлял повинную шею, раз и навсегда приняв и согласившись, что она умнее. Бунт, однако.
– Что тебе надо? – рявкнула Лола. Смутная тревога испарилась, осталась одна злость.
– От тебя? – Он хмыкнул. – А что у тебя есть? Ничего у тебя нет! Нищая и бесплодная. И злая.
– Да пошел ты!! – завопила Лола, чувствуя, что сейчас разрыдается. – Да кто ты такой?!
– Никто, – померк Иван. – В том-то и дело, что никто. А ведь мне открылось! Мне!
– Что открылось?!
– Белый ангел открылся. Марта.
– Марта?! Какая… При чем здесь Марта?!
– Я видел Марту, – сказал Иван шепотом.
– Ты что, совсем? Охренел? Крыша поехала?! Допился?! – Лола задыхалась в отчаянии и колотила кулаком по дивану.
– Ты бескрылая, – сказал Иван. – Как и все бабы. Вы не способны верить. Шмотки, побрякушки, мужики, грязь. Видеть не могу.
– Иди в монастырь, Офелия, – ядовито произнесла Лола. На той стороне была тишина. Ни вздоха, ни шороха. – Иван? – позвала она. Но ей никто не ответил. Иван исчез. Как и не было.
И тогда она расплакалась. И попыталась вспомнить, что он ей сказал. Видел Марту. Марту?! Видел ангела. Под фонарем. Марта улыбалась…
Абсурд! Этого просто не может быть! Не может, не может, не может! Галюники! Белая горячка!
И еще он сказал, что прощение и наказание здесь, а не там. Сейчас, а не потом. И что они… нас жалеют. Кто они? И еще что-то… про смысл… и про пытку разумом… И о том, что там ничего нет…
Она пыталась вспомнить, но то, что говорил Иван, уже размывалось, покрывалось патиной, горизонтной дымкой, и исчезало…
Ей было не по себе, ей было жалко себя. Впервые в жизни так остро. А ведь жизнь проходит… И его тоже было жалко, и чувство вины тренькнуло где-то там глубоко… Она потянулась было к телефону, но рука замерла на полпути. А что сказать?
«Они жалеют, – сказал Иван. – Они нас. А мы… кого?»
Потом мелькнула мысль, что надо бы позвонить Женьке… сообщить… Что? Что Иван видел Марту?
Она плакала, вытирала слезы грубым шерстяным пледом, от которого горело лицо…
…А потом долго лежала в ванне, в облаке пены, сжимая в правой руке блестящее лезвие, протянув вперед левую – примериваясь, куда чиркнуть. На краю ванны стоял хрустальный стакан с виски. Она представляла, как порозовеет пена, как рванется через край розовая вода и зальет белый кафельный пол, как поплывут, покачиваясь, синие шелковые туфельки и синее кимоно с небрежным шалимаром всех цветов радуги. Яркая, приятная глазу картинка. И звякнет заключительным аккордом хрустальный стакан, сбитый агонизирующей рукой…
Она подняла глаза и вздрогнула – на нее смотрела безумно-напряженным взглядом незнакомая женщина с торчащими, как у Медузы горгоны, волосами и черным, искривленным мучительно ртом. Голова женщины существовала как бы отдельно в невесомом белом облаке, напоминающем взбитые сливки или снежный сугроб. Лоле пришло в голову, что голова была похожа на украшение на торте – не то цукат, не то гигантскую клубничину с круглыми глупыми глазами. Жуткая голова. И две торчащих из пены руки, в одной – сверкающая металлическая полоска…
С оторопью осознала Лола, что голова была ее собственной, отраженной в большом настенном зеркале. И руки тоже были ее собственными. «Ну и физия», – подумала с отвращением Лола. И представила, как найдут ее завтра или через неделю, скукоженную, зареванную, без макияжа, с обвисшей серой грудью и черными сосками…
Все на свете кончается плачем, сказал кто-то мудрый. И пока не наступил конец и плач… пока не наступил…
…Через полчаса она пила шампанское и досматривала фильм про леди Чаттерлей. В синем шелковом кимоно, причесанная, обильно накрашенная, благоухающая любимым парфюмом.
Когда раздался звонок в дверь, она неторопливо поднялась и отправилась в прихожую. Заглянула в зеркало попутно, осталась довольна собой. Не спрашивая, кто, загремела замками. Распахнула дверь, посторонилась. Иван осторожно вошел, вытаращился по-дурацки и спросил: «Ты не одна?»
Лола загадочно повела плечами…
Глава 28Юнона
…Ранний зимний вечер в большом городе. Река красных автомобильных огней, красно-зелено-желтые вспышки светофоров, синие сумерки, хруст льда, шорох, шарканье шагов, цоканье каблуков, броуновское движение толпы; неясный гул голосов; смех. Народ плывет мимо освещенных окон-аквариумов банков и магазинов, внутри – клерки, мониторы, пестрый товар, ярко упакованная еда, стекло с разноцветным алкоголем и винами.
Не холодно. Пахнет снегом. Первая звезда на севере, бледная – мешают городские огни. Парк пуст, бел, холоден и задумчив. Стены сугробов по сторонам аллеи, как военные укрепления, по периметру вала – пушки, черные, чугунные, тяжелые; массивные колеса, которые уже никогда никуда не покатят, и дула торчком, из которых уже никто никогда не выстрелит. Все. Отгремело, отстрадалось, затянулось. Оружие молчит, говорят музы – новобрачные фотографируются на фоне да детишки виснут – такая вот символика и связь поколений и молодой побег на старом стволе…
Малиновые с зеленым сполохи на западе, глубокая синева на востоке, на холме у горизонта силуэты луковиц собора и колокольни Троицы. Когда тихо, и перезвон долетает.
Днем растаяло, сейчас, под вечер, подмерзло, от хруста ломит в ушах. Кому придет в голову забрести вечером в пустой парк? Собак выводят рано утром и поздно вечером, а сейчас безвременье, и в парке чувствуется некая затаенность – городские шумы как сквозь подушку, густой темнеющий воздух, легкие звуки непонятного происхождения – не то ветки потрескивают, не то сорвалась и полетела в сугроб шишка, не то снежный ком. И запах снега, в котором арбуз, крахмальная простыня, мокрые варежки и талая вода.
Юнона шла по аллее, цокала каблуками, прятала руки в широких рукавах шубы; длинные волосы рассыпались по плечам – Евгений говорит: волчья грива. Просто шла. И рассеянно думала о всяких значительных и незначительных, но приятных вещах. О том, что нужно зайти купить что-нибудь к ужину, о новом шелковом халатике-кимоно, о том, что сегодня придет Евгений. Евгений… радость, томление… усталость отступает, и цифры, деньги, проценты тоже отступают… Как же мало это все значит, если придет Евгений!
Даже в цокоте каблуков его имя: Ев-гений, Ев-гений, Ев-гений… Гений.
Она не сразу заметила сидящую на скамейке женщину. Юнона замерла – она готова была поклясться, что парк был пуст еще минуту назад и на скамейке никто не сидел. Редкие снежинки пролетали в голубоватом свете фонаря с разбитым стеклом, скамейка утопала в нетронутом сугробе, дорожки к ней протоптано не было. На скамейке неподвижно сидела женщина в белой норковой шубе – Юноне был виден ее профиль. По-прежнему летел косо снег; он мягко ложился на короткие рыжие волосы женщины. Она сидела, опираясь на ажурную спинку, всматриваясь в догорающий закат. Короткий нос, вздернутый подбородок.
Юнона поднесла руку к горлу, сглотнула. Ей стало жарко – она неуверенно переступила на месте. Расстегнула шубу. Сделала шаг к скамейке и позвала:
– Марта?
Женщина на скамейке осталась неподвижной. Пугающе неподвижной. Юнону снова окатило жаркой волной.
– Марта?! Ты?!
– А Евгений знает? – пробормотала она.
Вот-вот, Евгений! Самое главное, конечно! Евгений! Болевая точка. Выстраданный, долгожданный, вымоленный у судьбы, у неба, у Бога. Придет сегодня… и останется. До утра. Хоть так. Пока так, а потом… посмотрим! Уж она, Юнона, сумеет привязать. Незаметно, исподволь. Свобода? Конечно, дорогой, как тебе удобно, я же понимаю. Челночные рейсы туда-сюда – конечно, тебе нужно одиночество, свой чертов кабинет, своя чертова настольная лампа, ночные бдения, задернутая штора… ты человек творческий… сиди, смотри в стенку, ковыряй в носу, сочиняй. Крепкий чай в большой керамической кружке, коньяк в серебряной рюмке… Эстет.
Пишет. Сочиняет. Творит. Ковыряет в носу. Иногда ей хотелось заорать: «Эти твои гребаные высоколобые романы никому на фиг не нужны!» Но Юнона мудрая женщина – пиши, дорогой, это так… тонко! Удивительно! Грандиозно! Гениально!! Даже больно глазам, ушам, и скулы сводит… Последнее – про себя. Я тебе не блаженная Марта! Это – тоже про себя. Улыбчивая, молчаливая, незаметная, со своей мерзкой рассеянной улыбочкой, бездельница, иждивенка, вечная содержанка… Первый муж, крутой мужик с волчьим взглядом, оставил на беззаботную жизнь и вовремя… как бы это… изобразить поделикатнее… подставил лоб под бандитские пули конкурентов. Или что там у них произошло? Взрывчатка? Не важно.
Что они все в ней находили? Евгений говорил, что она леди. Тонкие пальцы, рассеянный взгляд, бледный рот…
Леди Марта. Ненавижу! До сих пор. Навсегда.
Я не такая! Я личность – жадная, нетерпеливая, сильная. Я совсем другая. Я… я… истребитель слабых! Победительница. Юнона. Протягиваю руку и беру. А ей в руки шло само… всю жизнь пруха.
Тут еще вопрос… вопросик… висит в воздухе. Зачем он тебе? Со своими ночными бдениями, убогими, никому не нужными книжками, скукой, депрессиями, капризами… Красив. Да, не отнимешь. До того красив, что сердце сжимается. От голоса по телефону боль в сердце и спазм в животе. Зачем? А зачем мне квартира в центре? Итальянская мебель? «Лексус» последней модели? Затем. Евгений – штучная работа, любимое дитя природы и обстоятельств. Хочу! Протягиваю руку осторожно, медленно, как к поющей птице, и – хвать! Теперь не вырвется! Да с таким даже по улице пройтись! А связи! Литературная тусовка, местные дворяне, снобы и бездельники всех мастей; а темы для разговоров – без словаря не суйся. Элита. Статус. Порода. А она, Юнона, – банкир. Леди-деньги, и в гробу она видала всех этих бездельников. Презирать-то презирает, а вот поди ж ты… бывает у них, посещает, радуется вниманию и приглашениям. С трепетом объясняет про проценты и вклады. Чувствует глубокое моральное удовлетворение, когда зовут. Вхожа. Имя у нее классное, спасибо матушке. Когда представляется: Юнона, сразу интерес во взгляде, удивление – надо же! Простого человека Юноной не назовут. И всякие попытки опуститься до Юны или Ноны пресекаются на корню. Юнона – и баста!