– Тут особо нечего рассказывать.
Они двинулись по Бэк-роуд[31], – дороге, которая, оправдывая свое название, поднималась по склону холма позади скопления небольших каменных зданий у гавани, – прежде чем свернули к району жилой застройки на Грившип-роуд[32]. Серые, облицованные штукатуркой с каменной крошкой сблокированные дома и бунгало окружали небольшую лужайку. Из людей в их поле зрения оказался лишь застрявший под проливным дождем пожилой мужчина в толстом пальто с крошечным джек-расселом на поводке. Джилл остановилась возле одного из домов и заглушила двигатель, но не сделала ни малейшего движения, чтобы выйти. Шум ливня, барабанящего по крыше, стал громче.
– Я не хочу совать нос в чужие дела, – продолжила Джилл, однако Фрейя знала, что эта фраза означает прямо противоположное. – Но как все это понимать?
– Что все?
– Все, о чем говорил твой знакомый возле полицейского участка. Что-то о Дэвиде Баркере?
Фрейя потерла левый глаз ладонью.
– Дэмиен Барбер.
– Да, именно так.
Фрейя подавила вздох. Похоже, этого было не избежать. Она всегда знала, что рано или поздно ей придется заговорить об этом, и заранее продумала, что сказать, решив, что нет ничего плохого в том, чтобы выложить правду. Да, не всю, но правду.
– На самом деле ничего особенного. Он владел продюсерской компанией в Глазго и другим бизнесом – парой баров в Вест-Энде и, кажется, несколькими ресторанами.
– Звучит так, будто он большая шишка.
– Он так и думал о себе.
Она отстегнула ремень безопасности, надеясь, что Джилл уловит намек.
Но не тут-то было.
– Так что же произошло?
Фрейя почувствовала, как ее рука потянулась к пирсингу в ухе, но вместо этого она стала накручивать прядь волос на палец.
– Его сотрудница заявила о том, что он подвергал ее сексуальному насилию, но ей никто не поверил.
– А как ты оказалась вовлеченной в это дело?
– Помнишь историю о враче общей практики из Глазго, который снимал на видео своих пациенток?
– Ага. Грязный ублюдок. Он занимался этим много лет, не так ли?
– Я раскрыла эту историю.
– Это была ты?
Фрейя кивнула.
Джилл долго молчала. Она уставилась в лобовое стекло, теперь матовое из-за стекавших по нему струй дождя. Если бы Фрейя знала, что этого будет достаточно, чтобы заставить Джилл замолчать, она бы еще вчера первым делом рассказала ей обо всем.
Наконец Джилл заговорила:
– Какое это имеет отношение к Барберу?
– Пострадавшая женщина обратилась ко мне из-за той истории с врачом. Думаю, она надеялась, что я смогу сделать то же самое и для нее. Заставить людей поверить ей.
– Получилось?
Фрейя туго натянула волосы.
– Я пыталась.
Она посмотрела в окно со стороны пассажирского сиденья и увидела, что Бет распахнула дверь дома и ждет их на пороге.
– Нам пора идти.
Они побежали по садовой дорожке, но все равно промокли к тому времени, как добрались до дома. Бет провела их в маленькую гостиную, где горели все светильники, но это не помогало оживить атмосферу. Стены, оклеенные старомодными обоями, и мебель из темного дерева, казалось, высасывали из этого дома жизнь, как туман в Керкуолле. Бет села в кресло, обитое тканью в цветочек, сбоку от телевизора, а Фрейя и Джилл расположились на диване перед камином. Огонь не разводили, хотя не мешало бы. Фрейя мерзла даже в пальто, и слой пота, который образовался у нее под одеждой в машине, теперь ощущался на коже как иней.
– Мы очень благодарны тебе за то, что согласилась поговорить с нами, милая, – начала Джилл своим самым приторным голосом. – Я знаю, как это, должно быть, тяжело. Твоя Ола так гордилась бы тобой за то, что ты захотела поделиться ее историей.
Фрейя обратила внимание на стопку тележурналов, сложенных рядом с креслом Бет, с анонсом передач, которые, без сомнения, сняли с эфира еще десятилетия назад. Вдоль стены позади нее стояли деревянные шкафы-витрины, где на полках теснились статуэтки. Их печальные фарфоровые личики выглядывали из-за стекла, словно пытаясь подслушать разговор. Все вокруг пахло затхлостью и сыростью. У двери стоял маленький столик со стационарным телефоном и телефонной книгой – Фрейя удивилась, что их еще издают. Противоположный угол занимала искусственная рождественская елка, а над газовым камином была развешана мишура, что не выглядело безопасно. Возможно, потому камин и не разжигали. Фрейя не могла сказать, появились украшения недавно или семнадцать лет назад. Возможно и то, и другое.
– Это мы в Рэквике, летом перед тем, как все случилось. Последний раз, когда мы куда-то ездили вместе.
Фрейя посмотрела на Бет. Женщина, видимо, проследила за ее взглядом, устремленным на каминную полку. Вероятно, подумала, что Фрейю заинтересовала фотография в рамке, где Бет и ее муж были запечатлены с тремя подростками – Олой и детьми помладше, девочкой и мальчиком. Ола стояла рядом с отцом, он обнимал ее за плечи. Позади них песчаная полоса простиралась до гигантских скал, возвышающихся над заливом. Судя по ракурсу снимка, Фрейя предположила, что камеру разместили на одном из валунов в глубине пляжа и установили таймер. Она не была в Рэквике уже много лет, но помнила этот пейзаж. Солнце светило им в спины, превращая тела в силуэты, и было сложно разглядеть лица членов семьи. Снимок получился неважный, но Бет, конечно, дорожила им по вполне понятным причинам.
– Твои младшие переехали на юг? – спросила Джилл.
– Только дочка. Ханна. Она теперь живет в Файфе. Наш Стиви все еще здесь, работает на паромах, как и его отец когда-то.[33]
– Когда-то? О, милая, ты же не хочешь сказать, что он?..
Лицо Бет потемнело. Она покачала головой.
– О, нет. Просто он уехал вскоре после того, как они перестали искать Олу. Убедил себя, что она где-то скитается, и отправился в Шотландию, вбив себе в голову, что должен найти ее. Он создал группу в Facebook, искал любые следы и зацепки. Насколько я знаю, она все еще существует.
– Должно быть, вам обоим было очень тяжело. – Джилл склонила голову набок и положила руку на колено Бет.
– Теперь Ола живет в моей памяти дольше, чем была со мной. – Бет накрыла ладонью руку Джилл и посмотрела ей в глаза. – А у тебя-то есть дети?
Джилл просияла.
– Дочка, четырнадцать лет. Тоже корчит из себя мадам. Думает, что все уже повидала и знает жизнь лучше, чем ее мамочка.
Бет печально улыбнулась. Она повернулась к Фрейе, и у той внутри все сжалось.
– А у тебя?
– Нет. Пока нет. – Опыт научил Фрейю, что добавить «пока нет» более приемлемо, чем просто сказать «нет».
Бет снова обратилась к Джилл.
– Тогда ты поймешь.
Фрейя стиснула зубы.
– До этого мы никогда по-настоящему не ссорились, – продолжила Бет, имея в виду, как предположила Фрейя, отношения с мужем. – Я знаю, многие так говорят, но мы действительно жили душа в душу. Только вот после случившегося с трудом могли находиться в одной комнате. – Она устало рассмеялась. – Забавно, можно подумать, что горе должно вас сблизить, ведь вы проходите через боль, которую мало кто может понять, и остаетесь единственной поддержкой друг для друга, но вышло так, будто мы стали жить двумя разными жизнями.
Эти слова задели Фрейю за живое. Она подумала о том, как по-разному они с матерью, Хелен, реагировали на смерть отца. Это, в свою очередь, напомнило ей, что вечером они с Томом собирались встретиться с Хелен за ужином в городе, и она задалась вопросом, не слишком ли поздно придумать предлог, чтобы отказаться от этого.
Джилл продолжила расспрашивать о жизни Олы – как она росла, насколько популярной была в школе. Бет, конечно, описывала свою дочь как ангела. Фрейя подумала, не повторяет ли Бет ту же чушь, что она наговорила Джилл семнадцать лет назад; тогда проще и быстрее было бы обратиться к архивам. Позже, прокручивая в голове события дня, Фрейя почувствовала себя виноватой, когда до нее дошло, что Бет только недавно получила подтверждение о том, что ее дочь мертва, и очень давно, и, возможно, безутешной матери просто нужно было выговориться, рассказать кому-то о своем ребенке. Возможно, она даже верила в то, что говорила об Оле. Но в тот момент Фрейя была сосредоточена только на текущей задаче, а Джилл портила все дело. Она ничего не спросила о реакции Бет на новость о Лиаме. Будь Фрейя главной, она бы покопалась в отношениях Олы с бойфрендом. Что, если Лиам был замешан в криминале, из-за чего они оба и погибли? Кое-кто из репортеров на пресс-конференции, похоже, придерживался того же мнения; было бы интересно узнать, что думает Бет и по этому поводу. Но Фрейя выполняла приказ и держала рот на замке. Утренняя головная боль только усиливалась, и лишняя суета явно не пошла бы на пользу.
Фрейя поймала себя на том, что теряет нить разговора, отвлекаясь на стук дождя по стеклу и странные запахи в доме, которые навевали мысль о том, нет ли поблизости кошки. Налитые свинцом веки уже начали смыкаться, когда вдруг резко распахнулись, стоило ей услышать оживленный голос Бет.
– Я могу показать. Если это действительно интересно?
Фрейя встрепенулась и взглянула на Джилл, пытаясь вспомнить последний вопрос. Что-то о друзьях Олы.
– В ее комнате наверху много фотографий. Сотни. Если что и любила наша Ола, так это фотографировать.
– В комнате Олы? – спросила Фрейя.
– Да, – ответила Бет. – Я покажу.
16
Они последовали за Бет по тускло освещенной лестнице, которая казалась еще темнее из-за мрачных обоев. Комната Олы находилась за последней дверью слева от лестничной площадки. Она была закрыта. Единственная из всех дверей.
– Я оставила все как было. – Бет осторожно толкнула дверь, как будто за ней мог кто-то стоять. – Знаете, на случай, если она когда-нибудь…
Ее голос дрогнул, когда она заглянула в комнату. Плечи опустились, по лицу заструились слезы. Не в силах пересечь порог, она отступила на шаг, пропуская Фрейю вперед. Комната напоминала капсулу времени, запечатанную и застывшую в тот день, когда Ола покинула ее почти двадцать лет назад. Джилл выудила из сумочки бумажный платок и передала его Бет, затем обняла ее за плечи и замерла на месте.