Джилл сурово взглянула на нее через окно машины. Так и не дождавшись никакой реакции от Фрейи, она опустила стекло.
– Залезай, чертова психопатка. Еще помрешь тут.
Фрейя не хотела садиться в машину. Она не могла находиться в этом замкнутом пространстве, пропитанном зловонием и сводящим с ума воем радио, но разве у нее был выбор?
Она неохотно забралась в машину. Джилл накинулась на нее, как только они выехали с улицы, где жила Бет.
– Тебе нужно кое-чему научиться, милочка, и научиться как можно быстрее.
Фрейя зажмурилась. Она сидела, подложив под себя руки, и в какой-то момент почувствовала, что начинает раскачиваться.
– Ты не чертова Джессика Флетчер, и это не сериал «Она написала убийство». Я не знаю, чем ты занималась в Глазго, но здесь мы предоставляем работу детективам полиции.
Искра вспыхнула. Мгновением позже удушающий запах сигаретного дыма ударил в ноздри, и запершило в горле.
– Мне плевать, сколько сенсационных разоблачений у тебя за плечами, – рявкнула Джилл. – Что за игру ты затеяла, роясь в тех ящиках?
У Фрейи перехватило дыхание.
– Я с тобой разговариваю. Тебе нечего сказать в свое оправдание?
Щетки «дворников» метались по стеклу, их монотонный стук отдавался у нее в голове.
– И постоянно лезешь в мои дела. Думаешь, справишься лучше, чем я, неужели…
– Я не…
– Ну ты и наглая! Снова за свое?
Машина замедлила ход и остановилась. Фрейя открыла глаза, отстегнула ремень безопасности и распахнула дверцу.
– Что, черт возьми, ты надумала…
Фрейя почувствовала хватку на предплечье и, собрав все силы, вырвалась. Раздался вскрик, но скорее от изумления, чем от боли.
Фрейя выскочила из машины, хлопнула дверцей и побежала.
17
Первые мгновения после бегства из машины Фрейя думала лишь о том, чтобы убраться как можно дальше. Но очень скоро она осознала, что дождь бьет градом по ее капюшону. Она оглянулась. Джилл остановилась на кольцевой развязке Норт-Энда, а Фрейя успела пробежать добрых тридцать или сорок метров обратно по дороге к дому Бет. «Ауди» задержалась на месте, но всего на миг, а затем мотор взревел, и Джилл вылетела с перекрестка перед другим автомобилем и помчалась вверх по склону в направлении Керкуолла.
Влажный воздух не скрыл запах дизельного топлива с заправочной станции, что находилась через дорогу. У Фрейи закружилась голова. Дождь лил с такой силой, что капли отскакивали от тротуара, стекали по ее желтому плащу и пропитывали джинсы. Порядком досталось и кроссовкам. Мысли переключились с побега на осознание того, что она безнадежно застряла – ее машина осталась в Хатстоне, а сил найти того, кто бы подсказал, как туда добраться, нет. А через полчаса Джилл вернется в редакцию одна и расскажет Кристин о том, что произошло. Тогда Кристин попытается дозвониться ей. Фрейя не могла вынести такого позора. Она не знала, что делать.
Слезы хлынули, как река, вышедшая из берегов. Сила их потока потрясала. В них выплеснулись гнев, страх, изнеможение. Фрейя прекрасно понимала, что находится одна в общественном месте, и ее истерика привлечет нежелательное внимание, и снова все, чего ей хотелось, – это бежать, но она понятия не имела куда.
Не имела она представления и о времени. По логике, было около часа пополудни, но из-за густых облаков казалось, что уже смеркается. Из-за угла вывернула машина, осветила ее фарами, и она вздрогнула. Память перенесла ее в ту февральскую ночь в Глазго, когда она стояла на Фуллартон-роуд под проливным дождем, и в голове так же роились мрачные мысли после очередной проигранной битвы с редакторами из-за Дэмиена Барбера. Ее коллеги не были заинтересованы в публикации материала о сексуальном насилии и расследовании в отношении человека, который, по их словам, сделал так много хорошего для города. Человека семейного. Ходили слухи, что в будущем он мог претендовать на место в Холируде, а реклама его процветающего бизнеса регулярно появлялась на страницах газеты. Раньше таких опасений по поводу разоблачения врача из Партика не возникало.[34]
Фрейя помнила, как стояла тогда на краю тротуара под таким же холодным дождем. Она закрыла глаза, и яркий свет приближающихся фар показался ей странно успокаивающим, когда упал на веки, и ей хотелось, чтобы кипящий мозг угомонился, хотя бы на мгновение.
Как и тогда, усталость пробирала до костей. Эмоции и адреналин улетучивались, и, как это всегда бывало, злость и отчаяние уступали место чувству вины и смущению. Как, черт возьми, она собиралась объяснить все это Кристин? Фрейя задрожала, когда дождь коснулся ее кожи. Нужно было срочно найти укрытие.
Она углядела открытое кафе через дорогу от причала, с которого автомобили заезжают на паром «Нортлинк». В этот час зал ожидания паромного терминала пустовал, следующий рейс отходил только вечером. Да и то, если позволит погода. В кафе было тихо, лишь несколько человек сидели у больших окон. Фрейя приметила место в глубине зала, подальше от всех остальных. Несмотря на непогоду, здесь было светло: на стенах висели старые черно-белые фотографии городского пейзажа в рамках, украшенных китайскими фонариками или золотой и серебряной мишурой. На одном из снимков была запечатлена площадь, где Фрейя когда-то встретилась с Олой и Гарри Дональдсоном, – на скамейке перед будкой спасателей расположилась компания стариков, и в одном из них она узнала оркадского писателя Джорджа Маккея Брауна, который жил неподалеку от этого места. Площадь находилась совсем рядом с кафе, так что Фрейя, вероятно, могла бы увидеть ее из окна. Но она не стала утруждать себя поисками другого прибежища. В этом городе было мало мест, которые не вызывали бы плохих воспоминаний, а она нуждалась в кофеине. На самом деле ей хотелось поехать домой и лечь спать, но она не могла позвонить Тому и рассказать о случившемся: он бы лишь запаниковал. Господи, это только ее второй день, и вот где она оказалась.
Она заказала латте на овсяном молоке. Женщина за стойкой предложила ей присесть и сказала, что сама принесет заказ. Фрейя выбрала столик в углу, вытерла глаза рукавом, надеясь, что они не выглядят слишком красными и опухшими, и сунула руку в карман. Ей нужно было отвлечься. Она нащупала сложенный внутри конверт, и в голове промелькнули уже знакомые мысли. Может, потому она так остро отреагировала на слова Джилл? Не проявление ли это аутизма? Когда все чувства разом захлестывают тебя и выплескиваются истерикой? Но опять же, если письмо не подтвердит диагноза, тогда как все это понимать? Неужели она просто-напросто взрослая женщина, которая не знает, как справляться с жизнью и своими эмоциями? Это не те вопросы, на которые ей хотелось немедленно искать ответы, поэтому она оставила письмо в кармане и вытащила дневник Олы.
Она не собиралась его красть. А если и украла, то неосознанно. Он просто оказался там, где оказался, когда в комнате Олы она засунула руки в карманы. Она подумывала о том, чтобы вернуть его, но вряд ли нашла бы в себе силы снова встретиться с Бет. Ей вообще никого не хотелось видеть. Фрейя провела большим пальцем между страницами, наблюдая, как они раскрываются. Конечно, читать это в ее нынешнем состоянии было равносильно пытке, но любопытство взяло верх. Быстро пролистав примерно две трети тетради, она обнаружила, что записи обрываются. Ее пальцы дрожали – отчасти от холода, но в основном от волнения, – и листать становилось все труднее, но она все-таки отыскала последнюю исписанную страницу. Запись была сделана девятого сентября, более чем за три недели до убийства Олы и Лиама:
Лиам иногда впадает в депрессию, и это разбивает мне сердце. Он замолкает, уставившись в пространство. А порой может так разозлиться, что выражение его лица меняется, это трудно описать, как будто сам он куда-то исчез на время, а в его голове поселился кто-то другой. Впрочем, я знаю, он не причинит мне вреда, и не боюсь этих его состояний. Он уверяет, что это никак не связано с нами, что любит меня и хочет лишь защитить, но не говорит, от чего.
Сразу после окончания школы мы свалим с этой скалы. Лиам говорит, что мы уедем туда, где будем только вдвоем, но как я могу ему верить, если он что-то скрывает от меня? В общем, решено: когда мы встретимся сегодня вечером, я предоставлю ему выбор – либо он расскажет мне, что, черт возьми, с ним происходит, либо между нами все кончено.
На этом все. Фрейя пролистала страницы до самого конца, но больше ничего не нашла.
Подошла официантка с кофе. Фрейя устыдилась того, что ее застукали за чтением чужого дневника, – хотя женщина, вероятно, понятия не имела, чем она занимается, – тем не менее чувство неловкости возобладало, и она снова сунула тетрадку в карман. Фрейя отхлебнула кофе, почувствовала, как его тепло разлилось по телу, но все еще не могла расслабиться. Миллионы мыслей проносились в ее голове, не давая покоя ногам, и мокрые кроссовки шлепали по каменным плитам пола. Ей нужно было отвлечься на что-то другое.
Бет упомянула о группе в Facebook, которую создал отец Олы, а также о брате, который до сих пор живет в Оркни. Фрейя подумала, что неплохо бы поработать в этих направлениях. Она достала телефон, и ей стало не по себе, когда экран ожил десятками уведомлений. Ее мысли тотчас обратились к Кристин. Должно быть, эти сообщения от нее. Но вряд ли Джилл уже добралась до Хатстона, рассудила Фрейя и вскоре увидела, что уведомления пришли из Facebook и Twitter. Ответы на ее посты в аккаунте «Оркадиан», опубликованные после пресс-конференции.
Несмотря на то что его тело тоже было найдено, любви к Лиаму, по-видимому, не прибавилось. Хотя теперь он не мог быть подозреваемым, большинство по-прежнему считало его ответственным за смерть Олы. Фрейе вспомнилась последняя запись в дневнике. Возможно, люди были правы.
До Фрейи вдруг дошло, что, хотя она немного знала об Оле, Лиам оставался для нее полной загадкой. Она никогда не видела его, да и не вращалась в тех кругах, где могла бы встретить парня. Разузнать больше об Оле не составило бы труда, но как раскопать что-либо о Лиаме? Просматривая ответы в соцсетях, она нашла только один комментарий, в котором Лиама поминали добрым словом: его оставил некто по имени Скотт Коннелли. Он называл себя школьным приятелем Лиама и утверждал, что злились на парня из-за того, что тот был