Фрейя все еще не знала, что делать с Кэти Марвик. Женщина явно что-то скрывала о вечеринке в Харрее, казалось, она не хотела сообщать об этом даже полиции. К вечеру ее уже должны были повторно допросить. Фрейя задумалась о том, как выведать у нее подробности и стоит ли обратиться за помощью к Фергюсу. Ее по-прежнему занимали и Лиам с Джейсоном Миллером; замешаны ли они в чем-то, и, если так, почему тогда Джейсон спорил с Олой, а не с Лиамом? И куда так стремилась уехать Ола после ссоры с ним?
– Я что, так никогда и не увижу северное сияние, да?
Голос Тома прервал ее размышления. Он стоял всего в нескольких шагах от нее, но выключил фонарик, и Фрейя едва могла разглядеть его в безлунной тьме. Она различила лишь его силуэт и лицо, обращенное вверх, к пустому небу, где облака скрывали большинство звезд.
Она забыла о работе и шагнула к мужу, обхватывая руками его торс. Ее голова едва доставала ему до груди, и ей нравилось ощущать щекой материал его теплой зимней куртки. Она чувствовала, как поднимается и опускается его грудь в такт ровному дыханию, слышала, как Луна шарит в темноте неподалеку. До них не доносилось никаких звуков, кроме шума ветра и волн, и, возможно впервые за все время, она почувствовала радость оттого, что находится здесь.
– У нас это «веселые плясуны».
– Не понял?
– Так в Оркни называют северное сияние. – Она посмотрела на него снизу вверх. – «Веселые плясуны».
– Мне нравится.
– И ты, наверное, не увидишь их, глядя прямо вверх на небо. На этой широте для наблюдения нужен чистый низкий северный горизонт. Ты ведь ученый, верно? Так что должен знать.
– Допустим. Но я изучал инженерное дело, а не астрономию.
– Что ж, к счастью для тебя, я в детстве интересовалась астрономией и знаю лучшие места, где можно поискать «веселых плясунов». Обещаю, мы отправимся туда в первую же ясную ночь.
– Существует ли что-нибудь, что тебя не интересовало в детстве?
– Мальчики. На самом деле я до сих пор ими не интересуюсь.
Том ухмыльнулся.
– Хорошее решение. Мальчишки – отстой.
Вернувшись с прогулки, она переоделась в пижаму, и они втроем привычно свернулись калачиком на диване перед зажженным камином. От жара костра у Фрейи после пребывания на холоде начало покалывать руки, а комната наполнилась сладким запахом тлеющих поленьев и сосновым ароматом рождественской елки, стоявшей у окна. Фрейя боролась с желанием продолжить чтение дневника Олы – в надежде найти упоминание о Джейсоне Миллере, – но решила, что с нее достаточно, день выдался слишком насыщенный. Правило не приносить работу домой благотворно сказывалось на психическом здоровье, и она намеревалась ему следовать. Однако напоследок она все-таки проверила кое-что.
Ответов на сообщения, которые она разослала в социальных сетях ранее, Фрейя не обнаружила, зато появилось больше комментариев под ее предыдущими постами с пресс-конференции, в основном повторяющихся. Она все высматривала Джейсона Миллера среди профилей, но безрезультатно, поэтому решила заняться его поисками. По запросу «Джейсон Миллер, Оркни» ничего не нашлось, а по всему миру оказалось слишком много Джейсонов Миллеров, чтобы среди них можно было вычислить подходящего.
Она взглянула на Тома, протянула к нему руку и пробежалась пальцами по волосам на затылке. Он читал что-то на iPad, удерживая его одной рукой, а другой поглаживая голову Луны, лежавшую у него на коленях. Фрейя улыбнулась от умиления. Она покосилась на экран планшета. В нем отражался свет настольной лампы, и Фрейя наклонилась ближе, положила голову Тому на плечо, чтобы посмотреть, что он читает. Ее внимание привлекла фотография.
– Что это?
Том был настолько поглощен чтением, что ответил не сразу.
– Это по поводу того парня, о котором говорила твоя мама. Его зовут Гордон Таллок. – Он взглянул на нее сверху вниз и ухмыльнулся. – Подумал, что стоит поискать его в интернете. Должен признать, Хелен меня заинтриговала. Теперь я вижу, откуда у тебя склонность к сторителлингу.
Он читал что-то похожее на пост в блоге на сайте факультета археологии Университета Хайленда и островов, колледж которого располагался в Оркни. Вообще-то речь шла не о лекторе, упомянутом матерью, а о раскопках, проводившихся в Скара-Брей.[39]
– Как ты это нашел? – спросила Фрейя.
– Погуглил имя парня, и статья всплыла одной из первых.
Он прокрутил страницу вниз, и фотография, зацепившая Фрейю, исчезла с экрана.
– Подожди. Ты не мог бы на секунду вернуться назад?
В текст был вставлен черно-белый снимок группы мужчин и женщин. Одетые в футболки и шорты, они стояли на коленях в грязи и щурились на солнце. Фрейя узнала пляжную песчаную полосу в виде полумесяца на заднем плане. Подпись под фотографией гласила: «Профессор Гордон Таллок, третий слева, руководил раскопками в 1990-х годах».
У нее пересохло во рту.
Она села прямо и ткнула пальцем в мужчину, третьего слева на снимке. Она догадалась, что именно о нем говорила ее мать; догадалась еще до того, как прочитала подпись. Длинные волосы ниспадали на плечи из-под шляпы от солнца, и что-то в его внешности казалось таким знакомым, но Фрейя никак не могла вспомнить, где могла его видеть.
– Я знаю этого парня.
– Ты его знаешь? Откуда?
– Пока не пойму. Можно мне?.. – Она протянула руку за планшетом.
Том передал ей iPad.
– Да, конечно. Держи.
Она нажала кнопку, чтобы вернуться к списку результатов поиска. Том просто ввел в строку поиска слова «Археолог Гордон Таллок», и первым выпал профессиональный профиль профессора Гордона Таллока из Оркнейского колледжа. Она кликнула на него и открыла. Профиль порядком устарел – профессор Таллок уже вышел на пенсию, проработав несколько лет деканом археологического факультета, и страница перекочевала в архив. Но сохранилась его фотография, сделанная гораздо позже, чем в девяностые годы. На ней он выглядел по меньшей мере на шестьдесят.
Фрейя почувствовала покалывание в пальцах, когда узнала эти седые лохмы. Она видела мужчину раньше.
И вспомнила где.
Сложенный листок бумаги сжат в моем холодном кулаке. Я так долго смотрю на одно-единственное написанное имя, что, когда зажмуриваюсь, все еще вижу синие чернила на смятой белой странице.
Почти всю дорогу шел дождь, прекратился только однажды, на отрезке шоссе А9 между Инвернессом и Терсо. Теперь сухо, но, когда облака рассеялись, поднялся ветер, и через несколько минут после выхода из гавани в Скрабстере паром начало раскачивать. Я помню свое последнее путешествие, только в противоположном направлении; Пентленд-Ферт тогда был таким же неприветливым, но мне было наплевать. После той ночи прошло много времени, прежде чем ко мне вернулись какие-то чувства.[40]
Посудина начинает крениться влево, продолжая движение. Кажется, что она вот-вот перевернется, но тут раздается грохот, глухой удар глубокой воды о металл, и мир катится в обратную сторону. Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног, а вместе с ним и мое сердце ухает куда-то вниз. Открывая глаза, я вижу, что мои пальцы так крепко вцепились в сиденье, что побелели костяшки. Двое пожилых мужчин в шерстяных шапочках и светоотражающих жилетах через проход наблюдают за мной, даже не пытаясь скрывать, что глумятся. Я хочу огрызнуться, но думаю, что лучше не возникать, делаю вид, будто у меня все в порядке, и отворачиваюсь к окну. На черном стекле нет ничего, кроме пятен воды и моего собственного отражения.
Была надежда, что в животе уляжется, как только мы доберемся до суши, но, когда съезжаю с парома на улицы Стромнесса, тошнота усиливается. Я веду машину ровно, пока уличные фонари не исчезают из виду, затем нажимаю на газ и мчусь дальше. Возвращаться в Оркни после стольких лет – риск неслабый, это как оказаться в тылу врага. Кто-то заметит меня, узнает, вызовет полицию. Умом я понимаю, что такого быть не может, но все равно этим вечером и на пушечный выстрел не приближусь к Керкуоллу.
Объехав пять гостевых домов, я подумываю изменить планы. Все дома либо закрыты на зиму, либо полностью забронированы. Туристы приезжают на Рождество. Какого черта их тянет сюда? Ностальгией по этим местам я не страдаю. И у меня нет никакого желания возвращаться, но мною дано обещание, и его надо сдержать. Даже не закрывая глаз, я вижу до боли знакомое лицо из новостных репортажей, но его тут же сменяет имя с того листка. Семнадцать лет я готовлюсь к этому, и одно-единственное имя – все, что у меня есть, чтобы добиться задуманного. Мне следовало сделать больше, нельзя было сдаваться, увлекшись глупыми идеями о том, чтобы устроить свою жизнь. Все мои шансы на счастье разрушил тот, чье имя нацарапано на этом клочке бумаги. Он, а с ним и другие. Черт, даже не знаю, сколько их, других, но, раз уж я здесь, сделаю все возможное, чтобы выяснить это.
Он мне расскажет.
В шестом гостевом доме я даже не утруждаю себя стуком в дверь. Это большой деревянный дом недалеко от Хоутона, но, пожалуй, все равно слишком близко к Стромнессу. Когда я подъезжаю по гравийной дорожке, ни в одном окне не горит свет. Я останавливаюсь, глушу двигатель. Во дворе припаркована машина; еще один горемычный путник. Я бросаю взгляд на часы. Всего-то начало десятого, но кажется, что уже ближе к полуночи. Тишина здесь такая плотная, что становится тревожно, как будто сами острова затаили дыхание. Передо мной возникает образ Диггера в комнате отдыха с телевизором, включенным так громко, что, наверное, даже отсюда его можно услышать. Я почти скучаю по нему. Какого хрена я здесь делаю? И как собираюсь провернуть это? Уже не в первый раз испытываю острое желание послать все к чертовой матери, развернуться и отправиться восвояси.
Белый свет галогенных ламп проникает сквозь ветровое стекло.
Я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза.