– Я не понимаю, – продолжил Том. – Ты сказала, что собираешься встретиться с источником. Это он… это его рук дело?
Она закрыла глаза и тряхнула головой.
– Я упала.
– Упала? Фрейя, перестань, у тебя лицо и нога изрезаны в клочья, от тебя несет… чем это? Жженой резиной?
Она не ответила.
– Почему ты не разговариваешь со мной? Ты меня пугаешь.
В последнее время его все пугало. Она крепко зажмурилась, когда чувство вины скрутило ее изнутри при этой мысли. «Почему его все пугает, Фрейя? Что ты такого сделала?» Ей не хотелось говорить об этом, потому что пришлось бы солгать, а она устала от вранья. Раньше Том был единственным во всем мире, кому ей никогда не приходилось лгать, а теперь…
Если бы она сказала ему, что этим вечером побывала в каком-то заброшенном доме по наводке совершенно незнакомого человека, он бы запаниковал, поскольку все еще верил, что менее года назад кто-то пытался ее убить. С февраля он всячески оберегал ее, обращался с ней как с бесценной хрупкой вазой, и это сводило ее с ума. Он бросил своих друзей, уволился с работы, переехал сюда, и все напрасно. И, что еще хуже, виновата во всем она. Ведь это она предпочла солгать.
Это был он, не так ли? Дэмиен Барбер.
Ей пришлось согласиться. Не могла же она сказать ему, что сама ринулась наперерез потоку машин. На самом деле она не хотела умирать – по крайней мере, ей так казалось, – просто хотела, чтобы весь этот шум, весь этот свет и все плохие мысли ушли прочь. Всего на мгновение. Дело было не только в редакторах и чертовом Дэмиене Барбере, ее доконало все вместе. Хотелось, чтобы на секунду-другую исчезло мучительное чувство разочарования оттого, что ее никто не понимает и она никогда не знает, почему люди принимают глупые решения, от чистой и абсолютно отчаянной беспомощности жертвы. Она попала в ловушку разума, которая не позволяет «просто отпустить ситуацию». Ей нужно было сделать перерыв, отдохнуть от жизни, в которой по неведомой причине она будто говорила с окружающими на чужом языке. Фрейя хотела отдохнуть от самой себя. И тогда она закрыла глаза и шагнула навстречу свету фар, словно в объятия старого друга.
Но она никогда и ни за что не скажет этого Тому. Ее откровения лишь напугают его еще больше. Он бы не понял или, возможно, даже принял бы это на свой счет и решил уйти от нее, чего она бы не перенесла. И, как только ложь вскроется, обратного пути уже не будет. Том умолял ее сообщить в полицию, и она сознательно ввела всех в заблуждение, запустив расследование мнимого покушения на убийство, только ради того, чтобы не пришлось рассказывать ему правду. Разве могла она признаться после этого?
– Фрейя?
Она открыла глаза. Теперь Том стоял у нее за спиной. Он положил руку ей на плечо.
– Ты можешь рассказать мне все что угодно, – мягко произнес он. – Ты ведь знаешь это, верно?
Фрейя почувствовала, как сжимаются вокруг нее стены крошечной ванной. Стало нечем дышать. В ушах звенело, и ей пришлось выйти. Она молча протиснулась мимо Тома и направилась в гостиную. Луна лежала на диване, но спрыгнула, когда Фрейя присела рядом, и побежала на кухню. Фрейя снова закрыла глаза и обхватила голову руками. Ей просто нужно немного времени и пространства, чтобы подумать.
Но Том последовал за ней.
– Порез на ноге выглядит скверно. Надо его промыть. Пойдем, я…
– Нет, Том. Просто… просто оставь меня в покое.
– Минуточку, с чего это вдруг я, беспокоясь о тебе, стал плохим парнем?
– Я этого не вынесу. Это уже слишком. Ты должен позволить мне делать мою работу.
– Это не работа!
Когда она открыла глаза, то увидела, что Том сидит рядом. Он попытался обнять ее за плечи, но она оттолкнула его и встала.
– За что ты так со мной? – спросил он. В его голосе звучала мольба, пронзая сердце Фрейи.
– Я же сказала тебе, что не хочу об этом говорить.
– Да? Знаешь, что? А я хочу. Потому что мы никогда, черт возьми, не говорим об этом. – Он тоже поднялся. – Тебя что-то гложет вот уже несколько месяцев. Поначалу я думал, что это потрясение от случившегося, поэтому молчал, но теперь думаю… думаю, дело не только в этом. Ты что-то скрываешь от меня, и это… черт подери, пугает меня больше всего на свете.
Фрейя почувствовала, как ее пальцы напрягаются и непроизвольно сжимаются в кулаки. Ноги отбивали по полу такую дробь, что стало больно лодыжкам.
– Господи, я думал, что переезд положит этому конец, – продолжил Том. – Я был счастлив оставить наших друзей и бросить все, что у нас было в Глазго, чтобы перебраться сюда, потому что…
– Счастлив? Это была твоя идея.
– Да, потому что я хотел…
– А я никогда не хотела возвращаться сюда. – Теперь Фрейя кричала, сама того не ожидая. Она не думала говорить и всего остального, но уже не могла сдержаться. – Я сбежала из этого гребаного места, когда мне было восемнадцать, и зареклась возвращаться. Я согласилась на переезд только для того, чтобы ты перестал волноваться. Мы здесь только из-за тебя.
Это была неправда, и Фрейя ненавидела себя за то, что произносила такое. Они были здесь из-за нее. Из-за той проклятой лжи.
– Это был единственный способ защитить тебя.
– Ты не можешь защитить меня!
У Тома было такое выражение лица, словно она влепила ему пощечину. Он отступил на шаг, выглядя настолько потрясенным, что у нее закрались сомнения: может, она и впрямь подняла на него руку?
– Что случилось со мной в Глазго, что со мной случилось сегодня… это будет происходить снова, снова и снова, потому что проблема во мне. Во мне и моем искореженном мозге. Я всегда буду такой и не собираюсь меняться. Так что, если это тебя пугает, если ты не можешь с этим смириться, тогда…
– Тогда что?
Том говорил так тихо, так невозмутимо, что она подумала, будто эти слова прозвучали в ее голове, а не в реальности.
– И что тогда, Фрейя? Что ты хочешь сказать?
Наступила тишина. Фрейя слышала, как потрескивают поленья в камине, как из кухни доносится поскуливание. Она знала, что Луна прячется под столом, как делала всегда, когда пугалась, и все это, вкупе с выражением лица мужа, подобно кислоте прожигало дыру в сердце Фрейи.
Она больше не могла здесь находиться.
Она побежала. Проскочив мимо Тома, бросилась обратно по коридору. Вернулась в ванную и захлопнула за собой дверь с такой силой, что почувствовала, как задрожали половицы. Она рухнула на пол возле ванны и разразилась слезами злости, сожаления. В ней бушевало великое множество других эмоций, которым она не могла дать названия.
Беззвучные рыдания сотрясали ее тело.
Фрейя уставилась на вешалку с полотенцами, прислушиваясь к скрипу шагов Тома в коридоре, надеясь, что он придет за ней и все уладит.
Она заснула на холодном полу ванной еще до его прихода.
Спустя мгновения после того, как я стучусь в дверь, в доме зажигается свет.
В его сиянии за стеклом появляется силуэт, становясь больше по мере приближения. Впервые озноб пробегает по моей коже, но в следующий миг порыв теплого воздуха касается щек. В дверном проеме стоит невысокий толстяк лет под семьдесят и смотрит на меня снизу вверх. Недоумение в его взгляде быстро сменяется презрением.
– Да? Чем могу помочь?
Столько раз за долгие годы мне представлялся этот момент. Сколько было фантазий о том, что я сделаю с этим типом, что он скажет. И вот, когда стою перед ним, во рту пересыхает, как в пустыне, и я не могу вымолвить ни слова. Ладони вспотели, и я сильнее сжимаю рукоятку ножа, спрятанную за спиной. На толстяке черное шерстяное пальто, элегантные черные брюки, начищенные ботинки – возможно, он ездил куда-то на ужин и вернулся в этот большой старый дом один. Жена давно ушла от него, а дети выросли и разъехались. Я знаю все о Грэме Линклейтере из интернета. Семья бросила его, потому что знала, чем он занимается. Они знали, как и многие другие на этом дерьмовом скалистом островке, но не сказали ни единой гребаной душе.
Мое молчание превращает его презрение в едва скрываемый гнев. Он переступает с ноги на ногу, поскрипывая своими начищенными ботинками.
– Это что, какой-то розыгрыш? Какого черта ты…
– Не узнаешь меня, Грэм?
Не знаю, почему я это спрашиваю. Наверное, из-за паники. Кажется, мы с ним никогда не встречались. И даже если бы встречались, тяготы последних семнадцати лет изменили меня до неузнаваемости.
Но что-то до него доходит.
В его глазах мелькает понимание.
Мне это нравится, и как будто искра пробегает по моим венам. Та эмоция промелькнула в его взгляде, скорее, не от узнавания кого-то, а от упоминания его имени. Он складывает все части пазла вместе, чтобы прийти к единственному очевидному решению. Перекошенное от злобы лицо постепенно разглаживается, теперь на нем написан страх.
Он отступает назад.
– Этого не может быть… Ты не можешь быть…
Возможно, он ждет меня с тех пор, как услышал о телах.
Возможно, тоже представлял себе этот день последние семнадцать лет.
Но не так, как я. Никто не ждал этого так, как я.
Я достаю нож из-за спины, переступаю порог прихожей, и кровь отливает от его лица. Я спокойно закрываю за собой дверь, слышу, как щелкает замок.
На самом деле у меня был план – не торопиться с этим ублюдком, развязать ему язык, заставить назвать все остальные имена.
Когда семнадцать лет сдерживаемого гнева разгораются во мне, план меняется.
Четверг, 22 декабря
34
Второй день подряд Фрейя уходила из дома, пока Том еще спал. Она обнаружила его в гостевой спальне, когда проснулась на полу в ванной. По крайней мере, дверь в гостевую спальню была закрыта. Фрейя прижалась к ней ухом, прислушиваясь, не проснулся ли он, и даже хотела постучаться. Но так и не постучалась. Вместо этого она прошла на кухню, где Луна, не желая принимать чью-либо сторону, спала под столом. Они устроились вместе на холодном каменном полу; Фрейя гладила Луну за ушами, Луна облизывала поврежденную ногу Фрейи, и Фрейя снова беззвучно плакала.