— Да? И… как она?
— Не знаю. — Элли встала. — Я не могу это знать, потому что и так девушки из регистратуры сказали мне слишком много. Вообще в нашем госпитале не дают сведений о больных. Мне просто повезло. Напала на знакомую. Вам, я думаю, тоже повезло. — Улыбнулась. — Пойду. Позвать сестру?
— Пока нет. Спасибо, Элли. За помощь.
— Всегда рада помочь. Выздоравливайте. — Элли вышла.
Некоторое время после ее ухода он лежал, думая о Наташе. Он хорошо знал медиков. И знал: они всегда умеют как-то дать понять друг другу, что происходит с больным. Наверняка та, в регистратуре, дала понять этой Элли, что с Наташей. Если бы операция прошла успешно, Элли тут же ему это сказала. Но Элли сделала вид, что ничего не знает… Проклятье… Он не может забыть, как Наташа сгибалась, держась за живот. Не может.
Услышал: где-то за его спиной открылась дверь в палату. Около минуты там шел спор. Во всяком случае, так ему казалось. В конце концов понял: женский и мужской голоса что-то поочередно доказывают друг другу. Вслушавшись, узнал в мужском голосе голос Дика.
Через несколько секунд увидел самого Дика — в халате и белой шапочке. В руках Дик держал букет роз. Положив розы на тумбочку, сел рядом. Сказал:
— Майк, тебе нужно поставить памятник.
Он хотел что-то ответить, но не смог. Его охватила слабость.
Все же он кое-как справился с собой. Выдавил:
— За что памятник?
— За чемодан.
— Да?
— Да. Мы его нашли. Майк, ты гигант. Ладно, времени мало. Давай о деле.
— Давай. — Он напряг все силы, пытаясь преодолеть слабость. — Я правильно понял: все это время ты не отключался от дела?
— Нет. Но если говорить о деле — оно сейчас заключается в том, чтобы тебя спасти.
Покрутив так и сяк слова Дика, спросил:
— Что… плохо сделали операцию?
— Наоборот. В этом смысле все в порядке. Врачи сказали, недели через три, самое большее через месяц ты будешь как огурчик.
Еще раз покрутив слова Дика, наконец догадался, в чем дело.
— Боишься, что меня кокнут? Прямо здесь, в палате?
Дик усмехнулся. Процедил:
— Почему люблю иметь с тобой дело — догадлив.
Секунды, в течение которых они молчали, показались Шутову необычайно долгими. Наконец он поинтересовался:
— Кокнут, даже несмотря на то, что я лежу в госпитале военно-воздушной базы?
Дик осклабился беззвучно.
— Плевать они хотели на военно-воздушную базу. На них работает кто-то из самой верхушки. Может быть, кто-то из тех, кто наверху в крупном департаменте полиции. Запомни одно: для них ты сейчас главный человек. Они пока не знают, что чемодан нашел ты. Но как только узнают — все. Человек, нашедший чемодан, загнал в чей-то гроб большой гвоздь. Последний. Они расшибутся, чтобы его грохнуть. В назидание другим.
После некоторой паузы добавил:
— На эту военно-воздушную базу, между прочим, водят экскурсии. Так что проникнуть сюда для них — раз плюнуть.
Было слышно, как идут часы на стене.
— Главное, не могу поставить около тебя охрану. — Дик уставился в пол. — Не могу, потому что никому не верю.
Посидел, прислушиваясь к чьим-то шагам в коридоре.
— Запомни: с момента, когда ты поступил сюда, твоя фамилия Паркс.
— Паркс?
— Да. Майк Паркс. По буквам: Пи-эй-ар-кей-эс. Запомнил?
— Уж как-нибудь.
— Отлично. Под этой фамилией постараюсь в ближайшие день-два переправить тебя в какой-нибудь другой госпиталь. Куда-нибудь, где тебя никто не мог видеть или слышать.
Согласившись про себя с этим, возразил:
— Но при одном условии.
— При каком?
— Ты должен был слышать о Наташе Улановой, раз слышал о других вещах.
Постучав пальцами по колену, Дик процедил:
— Слышал. Все знаю о Наташе. И знаю, что тебя волнует.
— Волнует. Дик, я хотел бы знать все, что с ней будет происходить. Знать каждый день. Это мое единственное условие. Единственное.
Дик сморщил лоб. Так, будто хотел согнать этим севшее на лоб насекомое.
— Наташе сделали сложную операцию. Вчера.
— Она… выживет?
Байер посидел с мрачным видом. Посвистел. Вздохнул:
— Вообще-то Наташу тоже хорошо было бы куда-то переместить. От греха подальше.
— Так перемести. Вместе со мной.
— Она нетранспортабельна. И, боюсь, долго будет нетранспортабельна.
— Ты не ответил на мой вопрос. Она выживет?
— Я не врач. Надеюсь, выживет. Но, Майк, учти — я не врач.
Сейчас я отключусь, подумал Шутов. Отключусь, и все.
— Если уж о Наташе, могу оказать тебе услугу, — слова Дика долетали откуда-то издалека. — Я тебе дам телефон. По нему ты всегда сможешь узнать, что с Наташей. Звонить можешь из любого города. Спросишь доктора Моретти. Это ее лечащий врач. Скажешь, ты от Дика. Моретти все тебе скажет.
— Дик… Спасибо.
Быстро набросав на бумажке несколько цифр, Дик положил ее на тумбочку. Сказал, пряча ручку:
— Майк… Боюсь, воспользоваться этим телефоном ты не сможешь.
— Почему?
— Потому что они могут подключиться к телефонам этого госпиталя. И засечь, в какую ты лег больницу. Ты не сможешь даже воспользоваться телефонами-автоматами рядом с больницей. С их техникой они засекут и эти телефоны.
Все, отключаюсь, подумал Шутов. Нагнувшись, Дик легонько похлопал его по щеке:
— Малыш, пока ты еще не заснул, запомни одно слово: Майами.
— Майами… — Он еле прошептал это. — Майами. Правильно?
— Да. Если когда-нибудь… ну, допустим, там, где ты будешь лежать после этого госпиталя… ты вдруг, не знаю где, в трусах, в халате или где-нибудь еще найдешь записку с семью цифрами и именем… Просто с семью цифрами и именем, запомни: это номер телефона и нужный тебе человек. Мой человек. В Майами. Получение этой записки будет означать: ты должен лететь в Майами. Если к тому времени сможешь передвигаться — лети сразу. Из аэропорта позвони этому человеку. Можешь ему полностью довериться. Ясно?
— Ясно.
— И еще одно… — Дик снова постучал пальцами по колену. — Еще одно: когда тебя будут переводить отсюда, из этой палаты, туда, куда я тебя устрою, я тебе предварительно позвоню. Поэтому… Поэтому… Если кто-то вдруг придет сюда с носилками, в белых халатах, с документами и скажет, что они пришли переводить тебя в другой госпиталь, а моего звонка не будет, запомни: это они. И пришли за тобой. В этом случае сопротивляйся, как можешь. Сошлись на нездоровье, зови врачей, сестер, не знаю еще кого. Начальника госпиталя. Если же все это не поможет — держи.
Взяв из рук Дика нечто, завернутое в пластиковый пакет, ощутил тяжесть.
— «Байярд», — сказал Дик. — Пистолетик аховый. Не Бог весть что. Но его легко скрыть. Может, с ним ты и не спасешься. Но беззащитным чувствовать себя не будешь, это уж точно. Спрячь под матрас. Первые дни нянечки под матрасы не заглядывают. Проверено. Ладно… — Дик дотронулся кулаком до его подбородка. — Я положу.
Засунув сверток под матрас у изголовья, кивнул:
— Можешь отключаться. У меня полно дел. Вообще увидимся не скоро.
Того, как Дик вышел из палаты, он уже не видел. Он спал.
44
Дик позвонил ему через два дня. Звонок раздался в пять утра; Дик предупредил, что сейчас за ним придут врач, сестра и два санитара. Его переводят в другую больницу.
Врач, сестра и два санитара привезли его на военный аэродром. Носилки внесли в военно-транспортный самолет. Полет продолжался два часа. На его носилках в ногах лежал мешок. Как сообщил ему перевозивший его врач, в этом мешке находились его личные вещи и документы. Лично у него не было никаких сомнений, что мешок подготовил Дик.
Они приземлились в Сиэтле. Он понял это после того, как микроавтобус «Скорой помощи» въехал в город.
Больница, в которую его положили, была гражданской. В ней он пролежал восемь дней, научившись за это время вставать с кровати и делать без посторонней помощи пять шагов — ровно столько, чтобы дойти до туалета.
Еще через пару дней он наверняка смог бы выходить ненадолго в коридор. Однако учиться этому ему пришлось уже в госпитале «Леннокс Хилл» в Нью-Йорке, на Ист-сайде, куда он был перевезен после предупредительного звонка Дика.
В «Леннокс Хилле» он понял, что «байярд», который он перевозил с собой самым простым способом, в кармане пижамы, ему вряд ли понадобится. Для врачей, сестер и санитарок он был Парксом. Стопроцентным.
В конце первой недели, проведенной в «Ленноксе», он, надев извлеченный из мешка спортивный костюм, смог доковылять до больничного буфета. Здесь он впервые за долгое время съел нормальный сандвич и выпил кофе. Затем хоть и с трудом, но сам, на своих двоих, вернулся в палату.
После этого похода, лежа без сил на своей кровати, попытался понять: когда он сможет самостоятельно выбраться в город? Выбраться, чтобы позвонить доктору Моретти и узнать, что с Наташей. Для этого ему нужно отъехать как минимум в другой конец Манхэттена. Он скрипел зубами, сам не замечая этого. С момента, когда он оставил Анкоридж, прошло больше двух недель. С Наташей за это время могло случиться все что угодно. В том числе и самое худшее. Он же валяется здесь, не в силах сделать больше ста шагов.
В город он смог выбраться лишь к концу второй недели, проведенной в «Леннокс Хилле».
В мешке, перемещающемся с ним из больницы в больницу, помимо одежды, обуви, документов и денег, находилось также несколько мелких предметов, которыми он пользовался в Минтоукуке. Самым важным из этих предметов была для него сейчас связка ключей.
То, что он сможет попытаться выйти на улицу и сесть в такси, он понял после ужина. Выбраться из госпиталя он, без всякого сомнения, сможет беспрепятственно. Порядки в госпиталях он знал. За выходящими не следят. Но зато очень строго следят за входящими. Если он попытается вернуться в госпиталь обычным образом, через входную дверь, его если пустят, то со страшным скандалом. Ему же сейчас никакие скандалы не нужны.
Сунув в карман спортивного костюма все деньги, которые были в мешке, включая горсть квотеров, а также связку ключей и, на всякий случай, «байярд» в пластиковом пакете, беспрепятственно спустился вниз, на первый этаж. Оглянулся. Коридоры были пусты. Пройдя вдоль одного из коридоров, тронул несколько дверных ручек. Все двери были заперты. Выбрав сторону коридора, выходящую, по его расчету, на Семьдесят седьмую улицу, достал связку ключей. Открыл отмычкой ближайшую к нему дверь. Это был небольшой кабинет — со столом, несколькими стульями и шкафом. Подойдя к ок