Но накануне раздачи крестов Алексеев вдруг обратился к великодушию Льва Николаевича. Чем это было вызвано? Софья Андреевна пишет так: «Обыкновенно кресты эти раздаются самым старым и заслуженным солдатам, которым этот знак потому очень важен, что дает право на пожизненную пенсию... Или же Георгия дают молодым юнкерам, находящимся под протекцией начальства. Чем больше Георгиев получают молодые юнкера (еще но произведенные в офицеры. — А. К.), тем более их отнимают у старых солдат».
Толстой не был ни солдатом, ни юнкером, ни офицером. Он был волонтером, тем, кто впоследствии назывался «вольноопределяющимся». Начальник сказал ему: «Вы заслужили крест, хотите, я вам его дам. Но тут есть очень достойный солдат, который заслужил тоже и ждет его...»
Софья Андреевна пишет: «Конечно Л. Н. с отчаянием в душе отказался от креста и от любимой мечты. Но была еще надежда.
Когда но прошествии менее года опять были присланы кресты, то Л. Н. опять был представлен и с нетерпением ждал дня раздачи. Наконец на другой день должна была исполниться его мечта. Но со свойственным ему неудержимым увлечением он до ночи заигрался в шахматы вместо того, чтобы итти на службу, на остров, где стояли орудия. Дивизионный начальник Олифер, не найдя его на карауле, страшно рассердился, сделал ему выговор и посадил под арест».
Все по закону — ничего не скажешь.
И вот конец этого интереснейшего рассказа Софьи Андреевны: «На другой день в полку с музыкой и барабанным боем раздавали Георгиевские кресты. Он знал, что и ему следовало получить этот знак, всю цель, все счастье его заветных мечтаний, и вместо торжества сидел одинокий под арестом и предавался отчаянию».
А жаль, волонтер Л. Н. Толстой вполне заслужил солдатский Георгий.
На севастопольские бастионы в 1855 году Л. Толстой прибыл в чине поручика и «за отличную храбрость и примерную стойкость, оказанные во время усиленного бомбардирования Севастополя, был награжден орденом Св. Анны»...
Молодой солдат, увенчанный Георгием, мог с достоинством войти в круг ветеранов. «Или грудь в крестах, или голова в кустах», — говорили в старину. И в этой пословице ясно звучит уверенность народа, что смелого и храброго смерть не возьмет.
Я листал тогда — в сорок первом и позже — страницы старых книг и находил в них немало описаний подвигов солдат, удостоенных знака отличия военного ордена. Что бы ни говорили о техническом вооружении армий, но из опыта Отечественной войны мы хорошо знаем, как часто дело кончалось, а то и начиналось ближним боем, рукопашной схваткой. Правда, в вооруженных конфликтах, происходивших после этой войны, скажем, в арабо-израильском, при большой насыщенности техникой, стороны наносили друг другу удары, сближаясь, как правило, не более чем на три — пять километров.
Но когда мы обращаемся к подвигам солдат прошлого, нами руководит не только чувство восхищения, но и понимание непреходящей духовной ценности их примера. В описаниях таких подвигов всегда есть урок и поучение.
Рядовой Адам Русский во время атаки, заколов неприятельского знаменщика, овладел его знаменем. Храбрый солдат не захотел покинуть поле боя, хотя и имел право сам вынести важный трофей в тыл. И вот, не гонясь за личной славой и наградой, он передал отбитое знамя в руки товарища послабее себя, да к тому же подраненного, а сам оставался в деле до конца.
Знак отличия военного ордена был заслуженной наградой этому герою, и военный историк, сообщая об этом факте, пишет: «Так должен служить солдат: совершил подвиг — это не значит довольно, стань в сторонке, послужил; напротив, биться нужно до конца, пока есть силы. И храбрость должна быть осмысленной, то есть такой, чтобы от совершенного подвига польза была бы. Тогда и крест выслужишь».
В сражении при реке Черной в 1853 году отличился егерь Матвей Щелкунов. Да так отличился, что командующий армией вызвал его к себе и приказал доложить о подробностях. Сохранилась запись нехитрого рапорта Щелкунова:
«Были мы в атаке. Дан был нам сигнал отходить. Ну а я замешкался: отошел за канаву, место показалось хорошее, кустик был, я и открыл огонь. Кто вылезет вперед из неприятеля, того и повалишь. Расстрелял все патроны, отступил немного назад. Смотрю — убитый мушкетер лежит. Снял я с него сумку, подобрал ружье и опять наступаю.
— Да ведь ты ж один был!
— Наступать и одному можно. Снова я за кустик и постреливаю... Смотрю — трое раненых наших лежат. Ползи, говорю, братцы, я вас прикрою. Двое поползли, а третий не может — рана в животе. Ну, я его потащил с собой назад. Как замечу, что ползуны мои отстают, так и я приостановлюсь, постреляю по неприятелю, повалю тех, кто за нами сунулся, и снова в путь. На версту отступил, но согласно приказа и в порядке».
Матвей Щелкунов принес с собой еще и пять ружей, которые он подобрал у убитых егерей и связал вместе. Командующий армией приказал произвести Щелкунова в унтер-офицеры и прикрепил ему на грудь знак отличия военного ордена.
Конечно, рассказ этот носит назидательный характер и, казалось бы, преднамеренно приготовлен для хрестоматии, но многие источники его подтвердили, а в военно-тактическом смысле он был для того времени вполне правдоподобен.
После создания массовых армий и особенно отмены крепостного права в России царизм уже не мог в упор но видеть «нижнего чина». Да и прогрессивная часть офицерства — пусть и малочисленная — не хотела забывать того, на ком, в сущности, и стояла русская военная сила.
Аляповато красочные лубочные издания призваны были распространять в войсках дух «кузьмакрючковщины», но и в подобной «шапкозакидательской литературе» нет-нет да находились правдивые, военно достоверные эпизоды. Вместе с серьезными рассказами очевидцев и материалами из реляций они и переходили потом в исследования военных историков. Немногие имена героев рядовых, чьи подвиги стали широко известны в старой армии, были сохранены для истории. Остальные потонули в тумане забвения.
В одном из боев кампании 1854 года под корнетом Чуди была убита лошадь. Наскочившие вражеские солдаты захватили его в плен. Это заметил начальник, наблюдавший за полем боя, и, указав клинком в нужную сторону, крикнул случившемуся здесь унтер-офицеру Марченко:
— Выручи офицера!
— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил уже на ходу Марченко, помчавшись к указанному месту.
Врезавшись с несколькими рядовыми в гущу неприятельских солдат, Марченко, сея вокруг себя смерть, прорубился к корнету и посадил его на своего коня, а сам, подвергая себя почти неотвратимой опасности, стал отходить пешком на виду у противника. Однако первого же всадника, приблизившегося к нему, он зарубил с земли и, вскочив на его лошадь, умчался к своим.
За этот бесподобный по храбрости и присутствию духа поступок Марченко получил знак отличия военного ордена. Подвиг бесстрашного унтер-офицера увековечен популярным в России художником-баталистом Шарлеманем в картине, изображавшей Марченко в тот момент, когда он спасает корнета.
Известна реляция генерала Гродекова о воинской доблести двух сибирских стрелков: «Считаю долгом отметить удивительное самоотвержение и взаимную выручку раненых нижних чинов — Шериглазова, у которого оторвало четыре пальца правой руки, и Крымского, раненного в левую руку с раздроблением кости. Они продолжали стрелять сообща из одной винтовки, причем Шериглазов держал винтовку и целился, а Крымский заряжал и спускал курок. Ходатайствую о награждении Шериглазова и Крымского знаками отличия военного ордена четвертой степени».
Русские офицеры — воспитанники суворовской школы — прекрасно понимали значение военной награды для солдата и стремились к тому, чтобы подвиг рядового не прошел незамеченным. В серьезных трудах исследователей нравственного духа войск приводится следующий поступок подпоручика Львова, ставший широко известным среди солдат. Подпоручику, командиру батареи, героически отбивавшей натиск противника, оторвало ногу. К носилкам, на которых его отправляли в тыл, подъехал командир дивизии, отдал честь раненому и сказал:
— Вы сегодня заслужили многого!
Предчувствуя скорую смерть, подпоручик ответил:
— Мне уже ничего не нужно. Прошу дать отличившимся канонирам моей батареи Георгиевские кресты.
В романе «Севастопольская страда» С. Сергеев-Ценский, описывая атаку русской кавалерии, останавливается на таком эпизоде. Командиру бригады «метнулся в глаза гусар из молодых солдат с очень знакомым, хотя и искаженным напряжением схватки лицом. В два сильных удара свалил он с коня огромного красного драгуна, напавшего на офицера Войниловича.
— Молодец, Сорока, — бормотал Рыжов, припомнив фамилию гусара. — Крест тебе, крест...»
Когда я выложил свои познания о военных наградах, Павленко снисходительно улыбнулся:
— Ну, старина, ты не все знаешь. А где орден Андрея Первозванного, Владимира с мечами, Анны, Иоанна Иерусалимского? Был, был и такой, — сиди смирно, не вскидывайся! А где почетная золотая шпага, усыпанная драгоценными камнями; где, я спрашиваю, алмазный бант на шляпу, где, наконец, наградной портрет царствующей особы в золотой раме, инкрустированной бриллиантами? А? Выбор богатый! — и Павленко, выкрутив пальцами правой руки лесенку в знак полного удовольствия, вкрадчиво спросил: — А ты, душа моя, что именно ты повесил бы на свою грудь?
Коварный этот вопрос не содержал в себе ничего, кроме желания уличить меня в тщеславии, если я вздумаю отвечать на него сколько-нибудь всерьез.
— Нет такой награды в этом перечислении, — отрезал я.
— Правда? А ты, оказывается, разборчивый, — осторожно тянул Павленко, подозревая, что мой действительный ответ уже на подходе и я тяну время для большего эффекта. — Какая же тебя устроит, если не секрет?
— Персидский орден «Льва и Солнца», — я самоотверженно отбросил себя к вожделениям комических персонажей Чехова.
— Берем, — удовлетворенно хмыкнул Павленко.