Ну хорошо, и что же все это обозначает? Ровным счетом ничего, кроме желания автора познакомить читателя с тем, как он накапливал нужные ему сведения, становясь сам себе историком.
Впрочем, можно сказать еще несколько слов.
Восторгаясь с отрочества русскими генералами двенадцатого года, в том числе и Михаилом Воронцовым, я знал о нем лишь то, что он так же, как и Багратион, был тяжело ранен и, может быть, даже погиб, как и его любимый начальник. У меня не было тогда повода специально изучать биографию Воронцова, в конце концов, не ровня же он был Суворову или Кутузову, чьи биографии я знал назубок.
Подробности жизни таких людей, как Воронцов, чаще всего узнаешь по встретившейся надобности. Такая необходимость появилась у меня во время нашей Отечественной войны. И я узнал об этой жизни многое, открыл в ной кое-что не только для себя. Нельзя сказать, что родство Дашковой и Михаила Воронцова ключевой факт русской истории XVIII—XIX веков. И когда я наткнулся на него, то не почувствовал себя Колумбом, открывающим неизвестную америку истории. Но, признаюсь, узнав сие, получил немалое удовольствие, представив себе — сразу и ясно — масштаб воронцовского рода в государственной системе России того времени.
Почти все они позволяли себе подчас ссориться с венценосцами. Один — канцлер империи при Елизавете, другой — русский посол в Лондоне, третья — подруга-сподвижница Екатерины II, четвертый — канцлер империи при Александре I и, наконец, лицо, мне хорошо известное по истории Бородинского сражения, будущий генерал-фельдмаршал и прочее — Михаил Семенович Воронцов.
Мне стал понятнее процесс формирования характера этого русского военачальника и вельможи и то, каким образом в нем уживались бесспорно суворовские взгляды на обучение и воспитание войск с надменностью царского сановника, делающего большую карьеру, каким он стал впоследствии, и то, почему ему было высочайше прощено его «антиаракчеевское вольнодумство» времен войн с Наполеоном, и как сформировался в нем этот аристократический либерализм, который был так свойствен его умной и образованной тетушке, не уберегший его, однако, от знаменитой эпиграммы Пушкина. Обо всем этом я уже подробно писал в другом месте.
Понял я также вновь и вновь, что единственный ключ, но только теоретически точный, но и действительно на практике открывающий секретные замки загадочных противоречий прошлого, есть ключ классового анализа.
Когда мы говорим о военно-дворянской фронде или о каких-либо раздорах русских вельмож с царями, то следует всегда помнить, что в конечном счете эти разногласия, хотя иногда и весьма существенные, происходили в своем кругу. И бунт Екатерины Дашковой не затрагивал ее монархических догматов.
Что уж говорить о других, если наш хрестоматийный любимец, обожаемый солдатами и поэтами многих поколений, в том числе и нынешнего, Денис Давыдов, отвечая отказом на предложение примкнуть к декабристам, заявил: «Укажите мне на русский бунт, и я пойду его усмирять».
Но вот однажды не усмирили. И теперь советские люди, листая страницы истории, имеют возможность, в отличие от принципа известной пословицы, все понимая, но не все прощая, снова ужаснуться крепостничеству, произволу, тирании во всех сословных, имущественных и прочих формах и дружески улыбнуться через века тем, кто и тогда обладал добрым сердцем, пылким характером и честным взглядом на жизнь, хотя бы и в пределах своего исторического зрения.
Но в то время подобная улыбка простолюдина была бы сочтена непочтительной, дерзкой вольностью и повлекла бы за собой наказание, может быть даже палками. И возможно, распорядилась бы о том и Екатерина Дашкова, матушка барыня в своем имении Троицкое.
А придя к такому вполне умозрительному выводу, я пошарил глазами на полках с книгами — кто бы его подтвердил. И, конечно, нашел. Писал же Герцен, неподкупный очевидец нравов прошлого столетия: «...Слуги лишены права улыбки в присутствии помещиков. Одни равные смеются между собой».
Так что возблагодарим судьбу за то, что живем мы в свое время.
ПОВЕРЬЯ И ЗАВЕТЫ,ИЛИ«ГОСПОДА ОФИЦЕРЫ, КАКОЙ ВОСТОРГ!»
На страницах военной истории рассыпаны блестки афоризмов, произнесенных в подходящую минуту известными полководцами, рассеяны рассказы о подвигах солдат и генералов, сохранены крылатые слова, долетевшие к нам из глубины времен.
«Жребий брошен, Рубикон перейден!» — воскликнул прославленный полководец древности Цезарь. Рубикон — река, впадающая в Адриатическое море. В те стародавние времена она отделяла Цизальпическую Галлию от собственно Италии. То было не просто форсирование водной преграды, как мы бы сказали на современном военном языке, а начало междоусобной войны. Цезарь борется с Помпеем за власть. Он должен действовать внезапно, добраться до Рима как можно быстрее, застигнуть сенат врасплох... А вдруг неудача? Но прочь сомнения! Днем он тайно отдает нужные распоряжения, а ночью переходит границу своей провинции. Его легионы начинают марш на Рим.
С тех пор выражение «перейти Рубикон» означает готовность принять важное решение, определить путь, взять судьбу в свои руки. С давних пор живет это крылатое слово, дошедшее в наши дни через хребты столетий. Много раз повторялось оно и письменно и устно в самых неожиданных ситуациях. Примерам нет числа. Приведем наугад только два: один из литературы, и даже не самой серьезной, другой — из военной истории, серьезной весьма.
В знаменитом романе Дюма «Королева Марго» его героиня, красивая, умная и образованная сестра царствующего короля Карла IX, обсуждает со своим мужем, носатым Генрихом, план его бегства из Парижа в родную Наварру, чтобы оттуда начать завоевание французского престола.
Дюма пишет: «— Жребий брошен, — сказала Маргарита, повторяя через тысячу шестьсот лет слова, произнесенные Цезарем на берегах Рубикона».
В дни Итальянской кампании 1799 года река Адда представляла собой ключевую позицию на пути русских и австрийских войск к жизненным центрам страны. После обходного движения и мощного прорыва, продиктованных Суворовым, оборона французов пала, дорога к Милану была открыта. Фельдмаршал писал русскому послу в Вене: «Адда есть Рубикон, мы ее перешли на грудах тел неприятеля».
Впрочем, несмотря на свою начитанность, — еще в отрочестве Суворов прочел записки Цезаря о галльской войне, «Строевой устав» одного из лучших военных теоретиков Западной Европы Морица Оранского[1], мемуары маршала Тюренна[2], записки фельдмаршала Евгения Савойского[3], «Военные мечтания» Морица Саксонского[4] и многие другие книги из генеральской библиотеки отца, — он меньше, чем кто-либо другой, пользовался изречениями великих полководцев. Когда-то, еще в донаполеоновские времена, эти три полководца обладали широчайшей известностью в Европе. Наполеон и Суворов высоко ценили их военное искусство. Потом слава Наполеона затмила их имена. А что касается Суворова, то он в свою очередь, по меткой характеристике историка, «победоносно прошел в 1799 г. по Италии, стерев следы побед Наполеона в 1796—97 гг.».
Суворов сам создал военный катехизис, полный точных определений, ставших пословицами. А его военные реляции — кладезь умного острословия. Суворов писал их, если можно так выразиться, готовыми афоризмами. Вот его известное сообщение главнокомандующему Румянцеву: «Слава богу, слава вам, Туртукай взят и я там». Это и военное донесение, и одновременно каламбур, смысл которого для нас, на первый взгляд, утрачен. Дело в том, что русские войска тогда же заняли селение под названием Ятам.
«Каждый воин должен понимать свой маневр», или «Тяжело в ученье, легко в бою» — чеканные, настолько хорошо знакомые формулы, что мы, произнося их к случаю, не всегда помним их происхождение. А ведь они распространились в народе и армии со времен «Науки побеждать» — суворовской инструкции войскам, возникшей из словесных поучений полководца обычно после маневров. Он заканчивал свои наставления неожиданно и простосердечно: «Вот, братцы, воинское обучение, господа офицеры, какой восторг!»
Афоризмы Суворова прочно вошли в народное сознание. Рассказы о его военной жизни, устные и записанные, переходят из поколения в поколение. Во время Швейцарского похода измученные солдаты, скованные стужей и серой пеленой тусклого дня в горах, неохотно строились для третьего штурма Сен-Готарда. И тогда Суворов, разорвав свой мундир, приказал рыть себе могилу, говоря, что не перенесет позора поражения. «Закапывайте меня живьем!» Зазвенели лопаты, вонзаясь в мерзлую землю. Потрясенные гренадеры превозмогли усталость, бросились вперед, и на этот раз штурм увенчался успехом.
Насколько я знаю, достоверными историческими источниками этот эпизод (приказание рыть могилу) не подтверждается, но хорошо документирован рассказ о поведении Суворова в боях под Нови во время Итальянского похода. Кипела ожесточенная битва, все атаки суворовских войск были отбиты французами под командованием генерала Моро и будущих маршалов — Груши и Сен-Сира.
К старому фельдмаршалу со всех сторон спешили офицеры связи с донесениями: «Нет сил идти вперед», «Просим резервов». Но Суворов, по свидетельствам очевидцев, не слышал и словно не видел гонцов. Он и впрямь рвал на себе мундир, катался по земле с перекошенным лицом. Ошеломленные связные скакали обратно в полки и, надрывая голоса, кричали: «Атаковать, победить, вперед!»
Их отрывистые сообщения о той картине, что увидели они у палатки главнокомандующего, токи напряжения, исходившие от любимого военачальника, необычайная его реакция на ослабление наступательного порыва — «хочет умереть!» — все это до предела взволновало солдат и офицеров. Снова и снова бросались они в атаку. А когда силы французов иссякли, Суворов хладнокровно ввел в дело резервы, выиграл сражение и овладел Нови.