«Слушай, Израиль, Господь Бог наш один есть Бог. И ты должен служить Господу Богу твоему всем сердцем своим, всей душой своей и всей силой своей».
Метилий внимательно слушал, когда во второй части богослужения читалась Тора: отрывок из Пятикнижия Моисеева, за которым следовало чтение из Пророков. И точно так же сосредоточенно внимал он, когда проповедник обратился с краткой речью к собранию. Кто Метилий – «боящийся Бога»? А может быть, даже прозелит?[243] Или он занимался здесь сбором информации? Завязывал знакомства среди иудеев? Оттого, что руководитель римской охранки молится в еврейской синагоге, мне стало не по себе.
Когда богослужение закончилось, Метилий дружески приветствовал меня. Пригласил к себе домой – как он сказал, не по службе. Незадолго перед тем ему сообщили о переводе в Антиохию, в Шестой Железный легион, и он был рад возможности попрощаться со мной.
Я по-прежнему держался настороже: все это могло быть придумано нарочно, чтобы вызвать меня на откровенность. Офицеру, который скоро покинет страну, всякий, конечно, больше готов рассказать, чем кому-то другому. Я пообещал себе быть осторожным, но с радостью принял его приглашение – не в последнюю очередь из-за того, что надеялся больше узнать о причинах, приведших к осуждению Иисуса.
Дом Метилия находился поблизости от кесарийского порта, который расширили по приказу Ирода. Оттуда открывался красивый вид на море и на город.[244] Гавань открывалась на север, поскольку северный ветер в тех местах самый благоприятный. При въезде в нее, слева и справа, выстроились по три статуи выше человеческого роста, поставленные на колонны. Ближайшие к гавани дома были сложены из белого камня, и городские улицы сходились к гавани, разделенные равными промежутками. Напротив въезда в порт, на холме, высился славившийся своей величиной и великолепием храм императора. В нем стояла огромная статуя императора Августа, ничем не уступавшая образцу – Зевсу Олимпийскому, и еще другая – богини Ромы. Построив город в честь императора, Ирод назвал его Кесарией.
Это был красивый вид. Как, впрочем, и вся Кесария с ее амфитеатрами, театрами и торговыми площадями. Римляне могли чувствовать себя здесь как дома.
Метилий велел рабам принести фрукты. Мы ели и беседовали. Я спросил:
– Ты что, ходишь на богослужение в нашу синагогу?
– Почему бы и нет? Я уже понимаю немного по-еврейски и по-арамейски.
– Тебе это нужно, чтобы лучше узнать нашу религию? Вроде как для расширения кругозора?
Я взял финик. Он оказался приятным на вкус. Метилий кивнул.
– С этого все началось. По роду службы я должен был разобраться в вашей вере. Я прочел Священное Писание. И кое-что мне очень понравилось. Прежде всего вера в единого Бога. Нам уже приходилось слышать о таком. Один из наших философов назвал мне как-то имя некоего Ксенофана, грека, жившего еще в те времена, когда Римом правили этруски. И вот, уже этот Ксенофан будто бы сочинил: «Есть один только бог, меж богов и людей величайший, не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем».[245] Ваше Писание еще категоричней. Во второй части книги Исайи я прочел такой оракул вашего Бога: «Я Господь и нет иного; нет Бога кроме Меня; Я препоясал тебя, хотя ты не знал Меня».[246] Ксенофан по крайней мере говорил о многих богах.
– Ты хочешь стать иудеем? – задал я провокационный вопрос.
– Не то чтобы совсем, – ответил он, – вряд ли я смог бы тогда исполнять свои обязанности солдата. Как прикажешь соблюдать субботу, если воинская служба и в субботу не отдыхает? Как отказаться от участия в жертвоприношениях?[247] Я думаю время от времени ходить в ваши синагоги и перенять от вас только то, что не вызывает сомнений – веру в единого Бога. Но даже и с этим не все гладко! – он помедлил, потом снова заговорил, – Можно мне спросить у тебя кое-что? Скоро рядом и вовсе не будет никого, с кем я смог бы поговорить о вашей религии.
– Конечно, – сказал я и добавил улыбаясь. – Только вряд ли я лучший собеседник. Без теологического образования и из семьи, где в доме прячут статую греческого божка!
– Это неважно! – заверил Метилий. – Может быть, ты даже лучше поймешь, в чем мой вопрос. Стоическая философия научила меня, что все вещи проникнуты Божественным разумом. Он повсюду, куда ни посмотри: в устройстве природы, в чередовании дня и ночи, в круговращении светил. Мы, стоики, называем этот разум Богом. Это – Бог, которого можно воспринять чувствами. Но вы говорите о том, что Бог создал мир из ничего! Как в это поверить? Ведь в момент творения рядом не могло быть никого! Никто не может о нем свидетельствовать! Никто не может свидетельствовать о нем так, как о вездесущем разуме.
– Каждый миг ты присутствуешь при акте творения: творение вещей из ничего точно так же вездесуще ощутимо, как разум в этих вещах!
– Я не понимаю.
– Это потому так сложно понять, что оно происходит совсем рядом – настолько близко, что ускользает от восприятия. Ибо захватывает тебя самого. Твое собственное зрение, восприятие, мышление, твое собственное существование.
– Я все равно ничего не понимаю!
– Каждое мгновение происходит переход из бытия в ничто. Каждый миг исчезает раньше, чем мы успели отдать себе в нем отчет. Вот он. Но пока я думал, этот миг уже сменился другим.
– Но он был.
– Того, что было, больше нет. Прошло и не вернется. Всему дорога в ничто. Наших предков, которые жили когда-то, больше нет. Нас тоже не станет. Даже эти горы когда-то перестанут быть.
– Но ведь творение – обратный процесс: переход от небытия к бытию!
– И это тоже ежесекундно происходит перед твоими глазами: ведь следующий миг еще не наступил. Мы сами еще не стали тем, чем нам предстоит стать! Каждый миг происходит переход от небытия к бытию. Вот что мы имеем в виду, когда говорим, что каждое мгновение Бог творит из ничего! И хранит сотворенное, пока оно снова не обратится в ничто!
– Получается, что в любое мгновение вещи могут стать другими. Но ведь они остаются неизменными! Именно в этом, согласно стоической философии, и являет себя Божественный разум: во всем упорядоченном, организованном, совершающемся по определенным законам, неизменном!
– Наша религия учит, что вместе со всем прочим Бог создал также и миропорядок. И каждое мгновение Он творит этот порядок заново, не давая ему обратиться в хаос.
– Но ведь Бог мог бы каждое мгновение что-то менять?
– Конечно, мог бы! Мы не считаем, что существующий миропорядок создан им раз и навсегда. Конечно, нечто, являющее себя в нем, – это Божественный разум. Но во всем мире этот порядок должен все время заново утверждаться. Он выходит за пределы теперешнего положения вещей!
Метилий глубоко вздохнул. Он наклонился к столу, у которого мы возлежали, и набрал полную ладонь темно-красных виноградин. Помолчав немного, он сказал:
– Только начинаешь думать о таких вещах, как сразу голова идет кругом! Хорошо понимаю тех, кто говорит: «Все это – отвлеченное умствование, которое не имеет никакого значения для жизни».
Я возразил:
– Для нашей жизни еще как имеет. Кто-то из стоиков однажды сказал: «Мое дело в этом мире – жить в согласии с природой». Это значит: в согласии с тем неизменным божественным порядком, который являет себя в ней. Он принимает мир таким, каков он есть. Мы, напротив, не верим в неизменный порядок. Каждый миг он созидается вновь. Каждый миг его приходится вырывать у хаоса и небытия. Мы верим в задачу жить в согласии с истинным Богом, который творит, созидая некий новый миропорядок.
– Потому-то вы каждую минуту и готовы бунтовать: Бог, который из ничего творит все, – он и побежденных может превратить в победителей, а изгнанников – в завоевателей!
– Да, именно так. В одном своем гимне мы поем:
«Он низложил сильных с престолов,
И вознес смиренных;
Алчущих исполнил благ,
И богатящихся отпустил ни с чем».[248]
– Сам понимаешь: римскому офицеру не так просто с этим Богом. И все же что-то в нем меня привлекает. Даже не знаю, что. Мне не хотелось бы расставаться с ним даже в другой стране.
– Может, тебе лучше будет остаться в Палестине?
– Я полюбил эту страну. Но вот в чем парадокс. Именно как человек, который проникся симпатией к иудейской вере, я хочу уехать отсюда.
Я промолчал.
– Как солдат я живу здесь в окружении людей, враждебно настроенных к евреям. Наши солдаты – не римляне. Это сирийцы и местные греки. Они ненавидят евреев. Если бы я мог давать советы императору, я бы посоветовал ему отправить их подальше отсюда, а сюда прислать римских солдат.[249]
– А среди них разве нет антисемитов?
– Есть, конечно. Но здесь антисемитизм – устойчивая традиция. Я попросил объяснить мне, откуда это идет. Мне рассказали, что последние независимые цари иудеев, Хасмонеи, завоевывали и обращали в рабство своих соседей – сирийские и греческие города. С тех пор эти города и их жители ничего так не боятся, как мощного еврейского государства. Особенное подозрение вызывают у них любые еврейские цари.
– Но ведь не осталось никаких еврейских царей!
– Так прямо – нет. Но встречаются люди, которые или сами выдают себя за долгожданных царей, или на которых возлагают надежды другие, желая видеть в них царей и мессий – вроде того Иисуса, которого мы казнили недавно.
– И таких кандидатов в цари солдаты ненавидят?
– Еще как! Чего только наши солдаты ни придумывали, издеваясь над Иисусом. После того как его уже приговорили к смерти и изуродовали пытками, они созвали всю когорту, надели на него пурпурное одеяние, сплели венок из терновника и надели ему на голову. Потом они принялись кричать: «Радуйся, царь Иудейский!» – и били его тростником по голове, плевали в него, вставали перед ним на колени и кланялись ему.