– А папа – Кощей Бессмертный!
От визгливых голосов скачущих вокруг, как мартышки, детей щеки горели, а в глазах закипали слезы. Вера закрыла ладонями уши, но насмешки и хохот все равно были слышны.
– Скелет, скелет, как папочка! – издевались мучители, в то время как девочка пыталась продраться через окружившую ее толпу. Кто-то дал ей пинка, кто-то ущипнул. На белой коже наверняка потом останется синяк. А когда она почти выбралась, кто-то подставил ей подножку.
Девочка тут же полетела в лужу, плюхнулась в застоявшуюся воду не только телом, но и лицом. Мучители заорали от восторга, и, когда Вера поднялась, к ней приклеилась новая кличка:
– Кикимора! Кикимора болотная!
– Ква! Ква!
Расставив в стороны руки, с которых капала жидкая грязь, Вера побрела прочь. В спину ей летели комья земли. Но она не оборачивалась. Главное, чтобы никто не заметил, что она плачет. Что ей больно не только физически, но и морально. Иначе ее затравят еще больше.
Но какой же несправедливый мир!
Зачем она живет? Такая некрасивая, странная, страшная: тощая до невозможности и седая. Разве дети могут быть седыми? Или ее родители и правда старая Баба-Яга и костлявый Кощей Бессмертный?
– Но тогда…
Вера остановилась, осененная внезапной догадкой. И Баба-Яга, и Кощей – не простые люди, а ведьма и бессмертный злодей! Значит, всесильны! И однажды они найдут Веру, которую наверняка кто-то похитил и принес на порог детского дома, и отомстят.
До крыльца она уже не добрела, а добежала. Мысль, что ее родители – не просто алкаши, как у Ваньки, а могущественные волшебники, очень ей понравилась. Нужно взять в библиотеке книгу сказок и снова прочитать про «родителей». Вдруг Вера пропустила упоминания об их дочери?
– Ку-уда такая? – спустил ее на землю оклик уборщицы по прозвищу Косая. Вера, как и другие дети, не любила вечно орущую Косую. Но на то были и личные причины: это с подачи уборщицы пошел слух, что отец девочки – Кощей Бессмертный. «Ты хоть на глаза гостям не попадайся! А то еще подумают, что тебя тут голодом морят! Костями, шо Кощей, гремишь!» – как-то ляпнула при всех Косая, когда намывала крыльцо перед приездом спонсоров. Вера всего лишь имела несчастье не вовремя высунуться наружу.
И вот эта женщина, которая вполне могла бы сыграть Бабу-Ягу, до того была страшна, зла и стара, загородила Вере путь и швырнула ей под ноги мокрую тряпку:
– Вытирайся! Вся! Отмоешься, и тогда заходи! И так страхолюдина, так еще в грязи вывалялась! И куда тебя черти занесли?
Девочке ничего не оставалось, как подчиниться и приняться оттирать мерзкой вонючей половой тряпкой грязь с платья и голых ног. Все это время Косая стояла поодаль и, уперев руки в боки, орала мерзкие словечки.
– Тебя первую… Тебя первую убьют мои родители, когда меня найдут, – шептала про себя девочка, елозя по телу тряпкой. Ей бы только пробраться внутрь, а там она как следует выстирает платьице в туалете – с мылом и теплой водой.
– Сильнее отжимай, сильнее! Шоб не капало! И в кого ты такая дохлая? Глисты у тебя, что ли? Кормим же как на убой!
Вера лишь сильнее сцепила зубы. Огладила на себе мокрое платье и аккуратно протянула тряпку уборщице.
– Куда ты мне ею тычешь! В ведро швыряй! У-у, недоумная…
– Ты станешь первая! – не выдержала Вера. – Первая!
– Да как ты со мной разговариваешь?! – задохнулась Косая. – Я тебя сейчас к директору отведу!
– Давайте! – внезапно осмелела Вера. В груди стало тепло и радостно, как в предвкушении праздника. Это ощущение удивило: ее ругают, грозят наказанием, а Вере весело.
В этом странном спокойствии она пребывала и все то время, пока Александр Павлович ее отчитывал. Директор говорил об уважении к старшим и их труду (Косая вывернула историю так, будто Вера накидала земли на свежевымытый пол, а потом еще надерзила уборщице), но слова не трогали девочку. Она отчего-то знала, что справедливость восторжествует.
Так вскоре и вышло: Косая поскользнулась на мокром полу, который сама же и вымыла, упала и сильно ударилась. Пожилую женщину увезли в больницу.
– Спасибо… мама и папа, – ночью прошептала в подушку Вера, уверенная в том, что это родители отомстили за дочь. На тумбочке лежала начатая книга сказок.
– Спасибо, – повторила Вера и улыбнулась в темноту. А после того, как свалилась с крыши сарая и тоже попала в больницу задиристая Ирка, от которой Вере больше всех доставалось, девочка окончательно поверила, что родители наказывают обидчиков.
Год спустя Веру перевели в другой детский дом. Она заранее приготовилась к тому, что ее начнут травить, но на новом месте жизнь оказалась гораздо спокойнее. Ее сторонились из-за странного цвета волос, но уже не дразнили. Скорей всего, спокойная атмосфера в новом детском доме была заслугой директрисы Поляковой Маргариты Ивановны. Но Вера фантазировала, что ее оберегают родители – могущественные сказочные злодеи. И только значительно позже она поняла, что нет у нее никаких невидимых заступников. Это она была причиной бед недругов.
…А первый детский дом сгорел вскоре после ее перевода. Никто из обитателей не пострадал, но архивы и другая документация оказались уничтожены: будто небо не хотело, чтобы в будущем Вера, ставшая Лидой, не узнала о себе ровным счетом ничего.
Лида потянулась к выключателю, но увидела, что меж неплотно задернутых штор просачивается полоска яркого света. Она подошла к окну и удивилась виду на фасад жилого здания. Почему-то днем Лида не обратила на это внимания: то ли они с Люсиндой были так заняты, то ли от усталости рассеивалось внимание.
Освещенные окна дома напротив транслировали чужую жизнь – домашнюю, семейную, благополучную. Ту, которая так и не сложилась. Лида замерла, положив ладони на прохладный подоконник. Темнота сзади обняла за плечи, но от этого стало не страшно, а уютно – будто прижал к себе любимый.
В одном окне виднелся мальчик лет двенадцати. Он что-то писал в тетради, поглядывая в раскрытую книгу. Видимо, делал уроки. В другой квартире женщина наливала половником суп лысоватому мужу. Лида задержала взгляд на этом окне – такой уютной ей показалась сцена. Даже запахло супом – куриным, наваристым, жирным и с домашней лапшой! Муж кивком поблагодарил жену и взялся за ложку. Женщина поцеловала супруга в макушку, а потом и вовсе обняла сзади и прижалась полной грудью к его спине. Лида тут же придумала, что этот мужчина пришел уставший с работы. Жена его, домохозяйка, весь день хлопотала по хозяйству, ходила на рынок, покупала овощи и мясо, потом готовила ужин, укутывала кастрюлю полотенцем, чтобы суп не остыл. В воображении Лиды в этой семье царили любовь и благополучие. Дети, возможно, уже выросли и уехали в большой город учиться. И друг у друга остались они – немолодые муж и жена, которые утратили с возрастом внешнюю привлекательность, но сохранили теплую любовь.
В следующей квартире парень мерил беспокойными шагами крошечный периметр комнаты. На придвинутом к подоконнику столе мерцал синеватым огнем монитор компьютера. Парень о чем-то размышлял: запускал в растрепанные волосы пальцы, качал головой, будто сам с собой не соглашаясь, замирал. А потом бросался к компьютеру и быстро печатал. Лида придумала, что он пишет девушке электронное письмо. Может, просит прощения за какой-то проступок. Может, впервые пишет любовное послание. А может, и нет девушки, этот парень – писатель, и Лида сейчас наблюдает муки творчества.
В другом окне о чем-то спорила молодая пара. Здесь явно не все было благополучно: в пылу ссоры мужчина размахивал руками, женщина то отшатывалась, то наступала. Лиде отчего-то стало тревожно. Возможно, чужая ссора всколыхнула личные воспоминания? Но нет, Лиде стало не грустно, а действительно тревожно, будто вот-вот случится что-то непоправимое.
Ссора разгоралась. Теперь уже и женщина размахивала руками. Возможно, напуганная криками, в приоткрытую дверь просочилась девочка лет трех. Но родители не заметили ее. Малышка безуспешно подергала маму за край платья, но та лишь отмахнулась. У Лиды сжалось сердце: впервые ей так сильно стало жаль чужого ребенка. Малышка не заплакала, отошла и вцепилась пальчиками в подоконник, до которого едва дотягивалась. В окне показалась ее макушка, а затем – вытаращенные круглые глаза. Сумрак в номере Лиды сгустился до непроницаемой темноты. Стало еще тихо и холодно.
– Надо зажечь свет, – вслух произнесла она, но так и не сдвинулась с места. Девочка подтащила к окну стул и взобралась на подоконник. Родители и тут не прекратили своей эмоциональной ссоры.
– Да как вы не видите этого! – громко возмутилась Лида и задохнулась от ужаса, увидев, что малышка открыла окно.
– Нет! Нет, стой! – замахала руками Лида, забыв о том, что вряд ли ее видят в темноте.
Не тратя время на то, чтобы включить свет, она тоже нащупала ручку и рванула створку на себя. Девочка из дома напротив уже высунула любопытное личико наружу и только чудом удерживалась от падения.
Лида тоже залезла на подоконник и заорала:
– Назад! Стой!
Малышка ее услышала и обернулась. Ворвавшийся ветер растрепал волосы девочки – совершенно седые. И Лида, к своему ужасу, узнала в этой девочке себя маленькую.
– Куда?!
Кажется, это крикнула не она, а кто-то другой. Мгновение, и ее сдернули с подоконника. Лида оказалась в чьих-то объятиях, и кто-то над ухом громыхнул басом:
– Рехнулась?!
Лида тяжело дышала, как после пробежки, сердце бешено колотилось. От шока она не сразу выбралась из медвежьих объятий Геры. На какую-то долю секунды Лида поверила, что ничего у них не разладилось, что он, как и раньше, вопьется ей в губы поцелуем. Но момент нарушил вспыхнувший свет. Лида от неожиданности зажмурилась, но быстро опомнилась, вывернулась из рук Геры и заорала:
– Свет! Выключите свет!
Что с малышкой? Не выпала ли она из окна? Гера, этот чертов Гера, так не вовремя вмешался!
– Лида? – мягко, но с явной тревогой вопросила уже Люсинда.