Великанша Патина Тотум, убитая у стен Аббуту в конце свейской войны. Младшая сестра Тотуса. Похожая на свою мать, Окку.
Добряк и пьянчуга Латус Тотум. Отец Процеллы и Дивинуса. Третий ребенок королевы Окки. С развороченной ударом меча спиной.
Малум – последний из старших Тотумов. Пронзенный стрелой, с нестираемой ехидной улыбкой на губах.
И дальше. Все они. Медленно и не торопясь. Не оборачиваясь, не глядя на Лаву, которая застывала от их беззвучных шагов. Порубленные, пронзенные, в ранах – Нигелла, Нукс, маленький Лаус. Отвратительный Палус – сын Телы. Пустула, мать Дивинуса и Процеллы, жена Латуса Тотума. Почему-то Милитум Валор, новый и уже мертвый муж Пустулы и дядя, кажется, точно дядя пропавшей уже много лет назад лучшей подруги Лавы – Фламмы. А вот и она сама. Прошла мимо, но посмотрела на Лаву, как будто улыбнулась. Как будто не было раны у нее на спине. Раны напротив сердца. Как же она сумела родить ребенка? И сколько ей было тогда? Всего семнадцать? А сколько теперь самой Лаве? Уже двадцать три? Почти двадцать четыре? А она родит когда-нибудь ребенка? Сможет она родить ребенка в этой мерзости? Сможет она хотя бы зачать ребенка?
– Уже, уже, уже, уже, уже, – донеслось чужим, незнакомым шепотом.
А потом появилась мать. Сначала промелькнул отец, Кастор Арундо. Прошел мимо, кивнул, как будто расстался с дочерью час назад, но не отправился в трюм, а растаял так же, как растаял в шатре Син. А затем появилась мать. Она встала напротив Лавы и замерла. И Лава забилась, захрипела, пытаясь вымолвить: «Не смотри!», потому что лицо матери было залито кровью, но вот уже оно перестало быть кровавым, а стало чужим.
– Кто ты? – спросила Лава темноволосую красавицу с большими глазами и большим ртом. – Я тебя знаю?
– Нет, – шевельнулись губы с тем же звуком, с которым разносилось недавно «уже, уже, уже». – Я мать Литуса. Венефика Тацит.
– Подожди, – замотала головой Лава. – Но ведь она мурс?
– Да, – прикрыла глаза незнакомка. – Я мурс. Не мурс в теле человека, а именно мурс, потому как за долгие годы, в которые поколения людей успевают сменить друг друга, мурс становится человеком, срастается с украденной плотью. Но я помню свое имя, скажешь Литусу, он не знает. Наверное, не знает. Меня звали Рит. Хотя теперь я, наверное, опять Рит. Но мне нравится имя Венефика Тацит. И скажи ему, что носишь его ребенка под сердцем.
– Ребенка? – замерла Лава.
– Скоро ты и сама почувствуешь его, – улыбнулась незнакомка.
– Это ты и есть или Светлая Пустошь насылает на нас морок? – спросила Лава.
– Светлой Пустоши или тому, кто теперь вьет из нее прочные путы, нет дела до вас, – покачала головой незнакомка. – Светлая Пустошь – это темное зеркало. Зеркало боли и ужаса. Вы – камни. Вы брошены в нее. И все, что вы видите – это волны от вашего падения. Кроме меня. Тут есть и другие мурсы, но ты им не интересна. Им вообще почти ничто не интересно. А я, наверное, почти стала человеком. Что-то сделало меня почти человеком. Но не думай, что я могу вот так подойти к твоему Литусу…
– …моему Литусу, – эхом отозвалась Лава.
– …и поболтать с ним, – продолжала незнакомка. – Он защищается. Защищает тебя. И правильно делает. Он сильный. И он борется с холодом, что достался ему от отца. Но в тебе его ребенок. Поэтому я говорю с тобой.
– Ты тоже, – сглотнула Лава. – Ты тоже волна на черном зеркале?
– Нет, – усмехнулась незнакомка. – Я развоплощенный мурс. Тут вокруг море силы, поэтому я могу явить себя хотя бы так. Но скоро этой силы не будет, и я погружусь в сон на тысячи лет.
– Силы не будет? – не поняла Лава.
– Он собирает ее, – помрачнела незнакомка. – Он сплетает ее в жгуты и обращает плетью. Несколько дней… Считаные дни… И он начнет призывать отца.
– О ком ты? – почувствовала слезы на щеках Лава. – Какого отца?
– Того, кто его породил, – пожала плечами незнакомка. – Лучезарного. Одиума, Лусидуса, Экзимиуса. Как будет угодно. Он оставил свою тень здесь, и она вошла в силу. И теперь сделает все, чтобы воссоединиться со своим хозяином. Со своим отцом.
– Но это невозможно! – почти закричала Лава. – Энки сжег себя, чтобы этого не случилось!
– Да, – кивнула незнакомка. – Но все меняется. Твои клятвы – это твои клятвы. Твои заклинания – твои заклинания. Твои обеты – важны только для тебя. Шаг в сторону – все иначе. Сожги лес, сотвори пустыню, но ветер принесет иные семена, и дождь, который не помнит пламени, даст им жизнь. Медленно, но неизбежно. И Энки знает об этом. Не полагайся на вечность. Обманет.
– И что же делать? – скривилась Лава.
– Не знаю, – улыбнулась незнакомка.
– Почему тебя убили? – спросила Лава.
– Так было надо, – ответила незнакомка.
Исчезла и появилась снова, но Лава уже стояла на палубе, отмахивалась от сплетающихся вокруг нее, кишащих в воздухе змей.
– Так было надо.
А потом она появилась уже под тусклым светом ламп в трюме, где Лава лежала на тюках соломы, и кто-то хрипел голосом маленькой хрупкой Лацерты:
– Будите детей! Я больше не могу! Будите!
– Так было надо.
А потом оказалось, что Лава лежит на руках Литуса, а корабль стоит у пристани Эбаббара, и небо над бастионами древнего города – иное. Не такое, как всегда. Серое, но другое.
– Мы дошли, – услышала Лава голос Литуса. – Не могу поверить. Шесть дней. Шесть дней от Кирума до Эбаббара. Кажется, нас просто влекло течением. Моллис до сих пор никак не придет в себя. Но дальше ему будет проще. Что-то стряслось сегодня. Мне даже показалось, что вся Светлая Пустошь свернулась в клубок.
– В плеть, – прошептала Лава.
– В плеть? – не понял Литус. – Может быть, в плеть. Не знаю пока. Мы сходим на берег. С нами Джокус и Тела. Она прощается с детьми. Ты, кстати, держалась неплохо, хотя как будто была не в себе.
– Почему Тела сходит на берег? – спросила Лава.
– Это ее судьба, – пожал плечами Литус. – И ее решение. Но нам она поможет. Ты сможешь стоять на ногах?
– Смогу. – Она встала, ухватилась за ограждение палубы, удивилась: – Где твой перстень?
– Перстень, – Литус растопырил пальцы, один из которых был замотан тряпицей. – Растаял. Даже обжег меня слегка. Боюсь, Лава, что мой враг уже не самая главная беда, которая должна занимать меня.
Глава 9Холдо
Отряд Эксилиса Хоспеса догнал беглеца из проклятого трактира уже через десяток лиг. Тот шел по проселку на север, утопая по колена в снегу. Услышав преследование, он вытянул из ножен тонкий меч и отступил в низкорослый ельник, поднявшийся после пожара. Так и замер среди вымахавших ему в пояс корявых, заснеженных елочек; высокий, чуть сутулый или приготовившийся к схватке, одетый по-каламски в стеганый войлочный халат и в войлочный же треух. Со следами недавней схватки на одежде и на лице. Лет восемнадцати, но с болью в темных глазах, которой хватило бы на долгую жизнь.
– Хороший меч, – нарушила тишину Туррис, когда весь отряд сгрудился вдоль ельника. – Древний меч. Такой же у моей хорошей знакомой. Но она завоевала его, убив близ Иалпиргаха стража Храма Света.
– Стража Храма Света нельзя убить, – глухо обронил парень. – Его умение обращения с мечом выше умения любого мастера. Мой далекий предок был стражем Храма Света. Никто не смог его победить. Он умер от старости.
– Никто не может покинуть Храм Света по собственной воле, – усмехнулась Туррис. – И уж тем более унести с собой меч. Меч всегда остается в храме. Если твой предок сумел нарушить правила, значит, и моя знакомая тоже могла их нарушить. Оказалась сильнее стража Храма Света.
– Может быть, стражи Храма Света стали не те? – наклонил голову парень. Он говорил с легким акцентом, как чужеземец, но не тушевался перед отрядом вооруженных незнакомцев.
– Однако их хозяин, – вдруг подала голос Бибера, – явно стремится сравняться с Лучезарным!
Парень вгляделся в юную всадницу, спросил после короткой паузы:
– Но ведь вы ему не служите?
– А ты ему служишь? – ответил вопросом на вопрос герцог Эксилис.
– Ты герцог Кирума, – кивнул парень. – Я видел тебя на торжище в Кируме.
– К герцогу нужно обращаться Ваше Высочество, – холодно заметила Монс.
– Оставь, Монс, – покачал головой Эксилис. – Теребить титулы будем потом, когда иссякнет эта мерзость на нашей земле.
– Да, – пробормотал парень, который словно прислушивался к чему-то. – Все это мерзость. Но она не иссякнет. Простите меня, Ваше Высочество, герцогиня Монс. Вас я тоже видел на торжище. Вы же никогда ни на шаг не отходите от мужа? Но это не плохо, нет. Да и кто я такой, чтобы судить вельмож… Я вообще никто… У меня остался только этот меч и все…
– Куда же ты идешь? – спросил Эксилис.
– На север, – решительно заявил парень. – Больше идти некуда. В Ардуусе – зло. Там никогда не хватало добра, но в конце первого месяца зимы, когда вдруг случилась гроза, оно воцарилось. В Светлой Пустоши – бездна, которая затягивает в себя каждого. На юге – что-то страшное творится в Кируме. Больше идти некуда. Поэтому я иду на север, пока еще дорога туда свободна.
– Откуда ты знаешь все это? – спросила Аментия.
– Я чувствую, – проговорил парень. – К примеру, ты – колдунья. Большая колдунья. И девчонка, что рядом с тобой, тоже большая колдунья. Но еще неумелая. Ты, – он посмотрел на Туррис, – словно мать колдуний. Ты не столь сильна, по сравнению с ними, но очень умелая. Кажется, ты что-то знаешь о древней магии. Я всех вижу. Кроме тебя.
Парень вперил взор в Игниса.
– Ты словно покрыт панцирем. Зря. Не нужно закрываться так. Так ты еще заметнее, чем те, кто прогуливаются по жизни. Ты должен быть закрытым, но выглядеть как все. А ты почти невидим, хотя и тяжел. Очень тяжел. Это чувствуется, когда ты рядом. А вот она, – парень ткнул эфесом меча в сторону Биберы, – она, как мотылек. Невесома. Но пламя не опалит ее крылышек. Они стальные.
– Ты песенник или сказитель? – усмехнулся Игнис. – Кто ты? Ты ведь не колдун? Я думаю, ты можешь сражаться с мечом, во всяком случае, держишь его как мастер. Но кто ты по сути? Я не могу угадать. Что у тебя с магией? Она не действует на тебя?