– Что нам делать? – спросил Лаурус Субулу. – Мне кажется, что ты знаешь больше, чем мы, и не только о гахах.
– Сейчас мы сражаемся с гахами, – произнесла Субула. – И их нужно уничтожить. Хотя бы потому, что от них беззащитны наши бастионы. Наши дома. Гахи вкусили человеческой плоти, поэтому отныне и навсегда, во время этой битвы и после нее, гахов нужно истреблять. Даже если однажды они выродятся в обычных воров. Думаете, Лучезарный просто так скрыл их в подземельях Донасдогама? Готовил свое возвращение? Он уберегал свое главное войско от кровавых усобиц. Нельзя смешать молоко и кислое вино. Пропадет и то, и другое!
– Что же получается? – не понял Мурус. – Нынешние правители Эрсет не боятся того, чего боялся Лучезарный?
– Разве Лучезарный чего-то боялся? – удивилась Субула. – Но я не стану обвинять нынешних правителей Эрсет или кого бы то ни было – в глупости. Это не глупость. Это расчет. Им нужно залить Анкиду кровью – и они делают это. Гахи будут истреблены нами, это неизбежно, но мы должны сохранить войско, потому что наш главный враг – не гахи.
– А кто же? – не понял Мурус. – Орда? Воинство Эрсет? Кто-то еще?
– Кто-то еще, – произнесла Субула и ткнула пальцем в сторону Светлой Пустоши. – Не исключая всех прочих. У нас мало времени, спрашивайте.
– Зачем щиты? – спросил Лаурус.
– Стрелы, – объяснила Субула. – У каждого гаха лук и короткое копье. Их стрелы бьют на четверть лиги, но они отравлены. Достаточно царапины, чтобы воин забился в горячке. Это проходит через день, но на день воин ни на что не годен. Я уже не говорю о ранах. Кровь перестает сворачиваться. А повязки в горячке делать некогда. Щиты сырые, потому что влага этот яд ослабляет. Когда гахи приближаются вплотную, они закидывают луки за спину и начинают рубиться своими копьями. Орудуют ими очень ловко. Поэтому в момент сшибки надо выставлять колья. Это слегка их прореживает. У меня колья в каждом ряду. У тебя – будут только в первом. И это тоже хорошо. Но это ненадолго. Они их преодолеют. И они сражаются, как звери. Пускают в ход зубы и когти. Кроме этого, у многих есть метательные ножи. Они разного размера, без рукоятей, но имеют сразу четыре лезвия. И это не все. Есть шары с шипами, дубины, покрытые иглами, короткие топорики. И сами гахи – разные. Более опасны те, что в стальных доспехах. Но те, что в кожаных, зачастую способны удивить. Нельзя забывать и об их зубах и когтях. Они вырывают глаза, причинные места. Могут вцепиться в глотку. Иногда, когда их противник слаб, начинают жрать человечину. Предпочитают откусывать от раненых, которые еще шевелятся и чувствуют боль. Но вообще-то они варят мясо так же, как мы.
– Зачем тряпье? – спросил Мурус. – Да еще мокрое?
– У них есть грибы, – объяснила Субула. – Каждый выращен на камне. Мы захватывали носильщиков таких камней. С целым мешком подобной пакости. Не знаю, как выращивают они эту дрянь, но выглядит она, будто улитка, присохшая к камню. Да еще залитая черным воском. Если ее бросить или содрать воск, на свету эта улитка вздувается до двух кулаков, лопается и выбрасывает желтый дым. Споры. Пять секунд в нем – и ты лишен зрения на неделю. Надышался – задохнешься от кашля. Прополоскал глотку, глотнул внутрь, уйдешь до ветра и не вернешься, пока не потеряешь половины веса. Мокрые платки уменьшают отравление. Сильно уменьшают. На гахов – не действует. Они могут прикрывать глаза полупрозрачной пленкой. У них второе веко. И нос так же.
– Солома? – спросил Лаурус. – Ты хочешь поджечь ее? Они боятся огня?
– Нисколько, – пожала плечами Субула. – Но через два часа стемнеет, а гахи видят в темноте. Нам потребуется свет.
– Почему ты уверена, что они нападут? – спросил Мурус. – У нас в два, почти в три раза больше воинов!
Субула помолчала, потом снова зачерпнула себе горячего напитка, стряхнула из волос набившийся в них снег, посмотрела на Муруса.
– Отправляй оставшихся посыльных. Пусть расскажут о предстоящей схватке. То, что я скажу дальше, услышишь только ты и Лаурус.
– Быстро! – кивнул посыльным Мурус.
Лаурус посмотрел на соседний холм. Вышколенное Мурусом войско поспешно строилось в ряды. Когда посыльные умчались, Субула подошла к баллистам. Стоявшие у них мастера склонили головы и отошли на пару десятков шагов.
– Ты не спросил о баллистах, воевода, – заметила она.
– Я спросил уже о многом, – ответил Мурус.
– Они бьют на шесть сотен шагов, – подал голос Лаурус. – Но до гахов дальше. И я не вижу снарядов. Ни камней в половину веса взрослого воина. Ни бревен, обитых железом. Ни крепости, которую надо разрушить.
– Да, – согласилась Субула. – Шестьсот шагов. А если снаряд будет весить не больше веса головы взрослого человека?
– Тогда? – Лаурус прищурился. – Тогда они добьют до окраины Хонора. Даже дальше. Но зачем? Баллиста не бьет точно. Такой снаряд не нанесет никому ущерба. Зачем?
– Чтобы гахи ринулись в битву, – ответила Субула, наклонилась к лежащим между баллистами мешкам, развязала один из них и вытащила засыпанную солью голову гаха. Глаза его были вытаращены, раскрытый рот скалился острыми зубами. Лаурус отшатнулся.
– Самое большое оскорбление для гаха – не смерть, – объяснила Субула, бросая голову к баллисте, – а то, что он может быть съеден после гибели. И соль – первый признак того, что его уже едят или собираются съесть. Это ядовитый плевок в лицо гаху. Он затмевает им разум. К счастью для нас, здесь нет их главарей, поэтому подобная хитрость может пройти. Но уже сегодня нам предстоит идти на север. Еще не менее двухсот тысяч гахов идут к Утису и Фиденте. Мы должны быть там не позже чем через неделю. Они идут медленно, дорога в горах трудна, но и нам придется нелегко. Их отряды в любом случае заполняют все горы. И будут заполнять, пока зима не выкатила морозы, о которых я уже устала молить Энки. Идти придется быстро, но ночами. Иначе гахи будут нападать на ночевках. Осыпать стрелами и вырезать дозорных и снова уходить в горы. Я это уже проверяла. Конечно, мы отправим гонцов, предупредим утисцев, что всем нужно уходить за реку, в Фиденту, но… – Субула улыбнулась, – пример Хонора печален.
– Кто их главари? – спросил Лаурус. – И почему их двое?
– Они всегда рядом, – объяснила Субула. – В Фиденте, Утисе – они будут. Одного из них зовут Великий Гах, другой носит имя Сальд. Я пытала вот этих, – она кивнула на мешки, – выучила кое-какие слова. Поняла, что Сальд славен тем, что бессмертен. Если его убивают, любой воин может стать Сальдом. И, говорят, все мечтают об этом. А Великий Гах колдует и правит всеми. Его имя неизвестно. И тот и другой гонят это дикое стадо на уничтожение. Гонят, чтобы добыть из тела Анкиды как можно больше крови. Потому что сами они – не гахи.
– Мурсы! – выдохнул Лаурус. – Как их убить?
– Их можно только развоплотить, – пожала плечами Субула. – Немногие в Анкиде могут это. Особенно если ты хочешь, чтобы мурс рассеялся дымом тысяч на пять лет. Или дольше. Но я могу это сделать. Отец научил меня. Еще бы добраться до этих…
– Низкий поклон Флавусу Белуа, – пробормотал Мурус.
– Светлая память, – прошептала Субула. – Он… мертв. Уже почти полтора месяца как… Я знаю… Я чувствую… И этих мурсов я тоже чувствую… И они знают тоже. Они не приблизятся. Хотя… Может быть, эти пятьдесят тысяч здесь только для того, чтобы убить меня. Не удивляйтесь, если вся орда пойдет на мой холм. Впрочем, увидим.
– Наряд! – крикнула мастерам баллист Субула. – Готовьтесь!
Она повернулась к Мурусу и Лаурусу, опустилась на колено и склонила голову.
– Войско Раппу присягает в верности новому правителю Ардууса, – сказала она и добавила, поднявшись: – Постарайся выжить, Лаурус. Твой дядя Пурус – уже мертв. Из всех отпрысков дома Арундо остались в живых только ты и дети Фоссы Ренисус. Но им предстоит наследовать Бэдгалдингир.
– Кто правит Ардуусом? – хрипло спросил Мурус.
– Тот, на кого пала тень Лучезарного, – ответила Субула.
…Не прошло и десяти минут после того, как защелкавшие баллисты отправили в сторону захваченного Хонора первую порцию страшного груза, как над городом поднялся вой. Наряды едва успели закрутить пружины метательных машин и отправить вторую порцию в окрашенный заходящим солнцем в розовый цвет Хонор, как от крайних домов к холмам с воем и визгом дудок поползла темная пелена.
– Редко так бывает, – покачал головой Мурус. – Так, чтобы чистое поле и друг против друга. Война – грязное дело, но вот так, чтобы отдельное место для грязи – очень редко. Ну что, наследничек, будешь беречься?
– А ты как думаешь? – спросил Лаурус.
– Думать будем потом, – ответил Мурус и рявкнул посыльному: – Лучникам быть наготове! Идут сплошняком, бить навесом и с пламенем. Эх, будь я поумнее, раньше бы прислушался к этой великанше, все бы поле соломой застелил! Давай-ка, братец, беги в засадную дружину, ту, что с севера стоит. Выходить только в спину, пока последние ряды гахов не увидишь, стоять на месте!
– Прости, воевода, – склонил голову Лаурус и вытянул из ножен меч. – Так не делается. В той дружине хороший старший. Я в первый ряд. Если Энки соблаговолит, останусь жив. А если нет, то не стыдно будет предстать перед ним.
– Да помогут тебе боги, – вздохнул Мурус. – А так хотелось пожить в королевстве, в котором не нужно вздрагивать от безумства правителя.
– Бог даст, будем хотеть вместе, – улыбнулся Лаурус.
Подпаленные стрелы взлетели, когда до рядов гахов оставалось три сотни шагов. Когда их вой уже стоял в ушах, вызывая дрожь во всем теле. Кое-где загорелась наспех разбросанная солома, но большого урона гахи не понесли. Лаурус покосился на поле перед холмом Субулы. Ее лучники тоже прореживали врага, но солому пока не жгли. Прошли еще секунды, и по щитам застучали короткие стрелы. Некоторые из них находили щели, и вот уже несколько воинов забились в судорогах.
– Готовься! – заорал тысячник и тут же захрипел со стрелой в горле.
– Колья! – крикнул Лаурус. – Готовь колья. Поднимать по команде!