– Там, – прошептала, махнув рукой в сторону коридора, Бибера, – проход к башне. Здесь, – она показала на дверь, – тот, которого называют безлицым. Он там один. Занят. Очень занят.
– Придется его побеспокоить, – сказал Холдо и осторожно толкнул створки двери внутрь. У Игниса потемнело в глазах. В высокие окна падал вечерний свет и вместе с дюжиной ламп освещал округлый зал, в центре которого спиной к двери на коленях стоял человек. Его руки были окровавлены, его порты и сапоги были темными от запекшейся крови. Лужей крови было пятно, на котором он стоял, а дальше из этой лужи тянулись линии, образующие многолучевую звезду, и всюду валялись обрубки человеческих тел.
Почувствовав сквозняк, человек замер, поднял руки, с которых капала кровь, а потом легко, не опираясь о пол, встал на ноги и медленно обернулся.
– Гости? – как будто знакомым голосом произнес он и потянул с лица вниз черный платок.
«Сонитус! – мелькнуло в голове Игниса. – Сонитус Рудус! Брат короля Хонора! Муж Телы! Или не он? Конечно, не он. Глаза не его. Разве были хоть раз у пьяницы Сонитуса такие глаза?»
– Все-таки гости, – кивнул сам себе Сонитус, выдернул из ножен меч и сделал шаг к дверям. – Я восхищен вашим умением и раздосадован собственной небрежностью. Вот уж не думал, что в пределах Анкиды остались колдуны, способные на мелкие пакости. Но это ненадолго. Вы хотите позабавиться, я готов позабавиться.
Потянул из ножен меч Холдо, с досадой посмотрел на рукоять собственного меча Игнис, мотнула головой Бибера. С болью на лице Фестинус подошел сзади к Серве и положил ей ладони на плечи, а потом присел, когда присела и она. Серва вздохнула, прикусила губу, сморщила носик, положила на острие одного из лучей ладонь, выдернула из-за пояса нож и пронзила собственную ладонь им, чтобы в тот же миг страшным, изменившимся голосом прокричать:
– Имя!
Сонитус дернулся, словно стрела пронзила его грудь. Напрягся, пытаясь разорвать стягивающие его невидимые путы, захрипел, выронил меч и уже не голосом Сонитуса взвыл:
– Что ты делаешь, гадина? На кого подняла руку? Знаешь ли ты, что здесь слуга самого…?
– Имя! – повторила Серва и начала стискивать кулак, подтягивать в него пальцы, не отрывая руку от луча звезды, и одновременно с этим начал ломаться, изгибаться и сам Сонитус.
– Отпусти! – завизжал Сонитус так, что со звоном посыпались стекла в окнах. – Отпусти!
– Имя, – уже шипела Серва.
– Орсор, – донеслось ответное шипение из скрюченного тела.
– Гори! – оторвала руку от пола Серва, и сразу вся звезда и вместе с ней силуэт вспыхнули жарким пламенем, и в его языках забился не только Сонитус, но и то, что вселилось в него, и теперь билось в огненной ловушке, развоплощаясь и истлевая заживо. И тогда Холдо шагнул в пламя и ударом меча снес мерзавцу голову.
– Я тоже могла бы шагнуть в это пламя, – пробормотала Бибера, – но не хочу.
– Что ты сделала? – потрясенно прошептал Игнис.
– Поиграла, – обессиленно прошептала на руках Фестинуса Серва. – Должна была выгнать его из тела ведьмиными кольцами, но развоплотить его у меня не хватило бы силы. А тут вдруг оказалось готовое заклинание, да и силы столько… Вот я его же магией и отправила Орсора в небытие на несколько тысяч лет. Ты бросай магию укрытия. Теперь о нас знают уже все.
– Однако, ну и девчонки в королевском доме Утиса, – потрясенно прошептал Игнис.
– Быстро! – опомнилась Бибера. – Бегом к башне!
Они успели добежать до башни угодников быстрее, чем поднявшаяся в покои Сонитуса толпа ардуусцев ринулась за ними. Срубили по дороге два дозора, вынудив Холдо в недоумении крикнуть Игнису:
– Как ты это делаешь? А я думал, что равных мне в обращении с мечом – немного!
– К каждому относись как к равному! – крикнул в ответ Игнис, захлопывая тяжелую дверь, которая вела в башню. Снаружи в нее тут же вонзилось несколько стрел, и замолотили секиры.
– Тигнум Ренисус, король Бэдгалдингира, обитал здесь, – смахнула пот со лба Бибера. – Даже королева Ситула не часто заходила сюда. Серва, где там твое ночное зрение?
– Ты меня видишь? – спросила Серва, вставая на ноги. – Ну, где мой платок?
– Вижу, – буркнула Бибера, опускаясь на колени и заматывая девчонке руку. – У тебя кровь течет из носа.
– Вот, – протянул платок Фестинус.
– Видишь – смотри, – шмыгнула носом девчонка. – Так и будет полумраком. Ярче не получится. А наверху и вовсе мрак. Там ночь уже. Лунная ночь. Мне так кажется.
– Ночь? – не понял Игнис. – Что там?
– Что-то плохое, – скорчила гримасу Серва. – Грязное, плохое. Боль. Ужас. И лунная ночь. Не пойму. Так кажется.
– Пошли, – прошептала Бибера. – Эта дверь прочна, но есть вход с нижнего яруса. Могут проникнуть оттуда. Пошли, будем закрывать за собой двери на каждом ярусе.
– Здесь нет стражников? – не понял Холдо.
– Нет, – сказала Бибера.
– Почему? – не понял Холдо.
– Они тоже боятся, – объяснила Серва. – Так же, как мы. Иногда страх сильнее магии. Но если они сломают дверь, то жажда крови победит даже страх.
– Пошли, – двинулся вверх Холдо.
– Не спеши, – шагнула за ним Бибера. – Тут высоко. Береги силы.
– Высоко, – согласился Фестинус и подхватил Серву на руки.
– Матери не говори, что я проткнула ладонь ножом, – попросила брата Серва. – А то ведь выпорет!
– Не выпорет, – успокоил он сестру.
Игнис двинулся последним. Там, за стенами башни, начинался вечер, опускались сумерки, но наверху, куда им следовало подняться, явно стояла глубокая ночь, наполненная болью, ужасом и действительно как будто лунным светом. А потом начали попадаться куски тел, и сапоги стали прилипать к ступеням. А уже перед самым концом пути и в самом деле опустилась ночь. Ночь и холод.
– Я ничего не вижу, – послышался голос Фестинуса.
– Его магия сильнее моей, – ответила Серва. – Во всяком случае, теперь.
– Я его вижу, – раздался голос Биберы.
– И я, – произнес Холдо.
– И я, – шагнул вперед Игнис.
Полузал, полугалерея, поскольку часть ее стены образовывали незастекленные арки, была пуста. Игнис не мог разглядеть точно, бледные линии переплетались друг с другом и образовывали силуэты, но точно, что стекол в арках не было, и оттуда отдавало холодом. В дальнем углу было свалено какое-то тряпье, и в нем как будто шевелилось что-то, а в самом центре зала, как раз там, откуда должны была бы исходить сила, стояли двое: кто-то темный и кто-то едва живой, из которого темный извлекал боль. Игнис попробовал сделать шаг вперед и почувствовал, как стекленеют мышцы, натягиваются сухожилия. Рядом захрипел Холдо. Бибера прошептала сдавленное ругательство.
– Да, мои дорогие, – прозвучал ледяной голос. – Магия действует на всех. И на тех, на кого не действует обычно. И на тех, кто подобен зеркалу, отражающему ее. И на тех, кто и сам полон магии. Вопрос лишь в силе. Ни один корабль не устоит в урагане, потому что в урагане не волны обрушиваются на корабль, а само море засасывает его.
– Ты, что ли, море? – прозвучал насмешливый голос Сервы.
– А ты, наверное, та, что стерла в пыль Орсора? – осведомился голос. – Покажись.
– Сам покажись, – ответила Серва. – Если не боишься.
– Я и есть страх, – ответил голос.
– Так страх или море? – спросила Серва. – Ты бы определился.
– Покажись, – повторил голос.
– Сам покажись, – хихикнула Серва. – И вообще, просить надо три раза. Забыл? Вот Орсор мне назвал свое имя после третьего вопроса. Ну, попроси еще?
– Я увижу сам, – произнес голос, и в тот же миг лунный свет залил галерею, и Игнис увидел сразу все – и скорчившихся Биберу и Холдо, и обнявшуюся с Фестинусом Серву, и стоявшего на месте силы высокого незнакомца с мутными глазами и бледной кожей, и обнаженную, изрезанную ножом, но еще живую Катену Хоспес, урожденную Краниум, мать двоих детей, жену убитого при осаде Алки герцога Импиуса Хоспеса у него в руках.
– Табгес, – хмыкнула Серва. – Я видела тебя в Ардуусе почти семь лет назад. Еще тогда подумала, что-то с ним не так. С тобой и с великим магистром ордена Солнца. А мне ведь было всего восемь лет. Табгес, магистр ордена Луны, гостит в Бэдгалдингире. Умножает боль, стоя в месте силы великой башни угодников. Табгес. И, как мне кажется, это тот самый редкий случай, когда одно срослось с другим. Мурс Табгес и уже нечеловек Табгес. А так похож на человека.
Серва закашлялась и снова поднесла платок к носу, из которого потекла кровь.
– Подумать только, – покачал головой Табгес, – воистину великий спотыкается так же, как ничтожный. Умелец Орсор уступил убогой девчонке. Скала покорилась глиняному шлепку. Что за магию ты сотворила с ним?
– Подожди, – Серва закашлялась и попятилась, вытирая нос платком. – Сейчас. Я соберусь с силами и сотворю подобное и с тобой.
– Попробуй, – спокойно произнес Табгес и отпустил Катену, позволил ей рухнуть на пол. – У тебя сейчас нет сил даже на то, чтобы освободить своих приятелей.
– Они справятся и без меня, – продолжала пятиться Серва.
– Сдохнут, – покачал головой Табгес. – Смотри, я схожу с этого поганого места силы, на котором король Тигнум лечил головную боль, не зная, что одаривает головной болью весь свой город. Я сошел, а твои друзья все еще неподвижны. Хочешь, я убью тебя последней, и ты будешь смотреть, как сэнмурвы сожрут их так же, как сожрали они короля Тигнума. На этой самой галерее. Хочешь?
– Хочу, чтобы ты сдох! – со слезами в голосе выкрикнула Серва. – Игнис!
– Игнис? – удивился Табгес и, метнув в сторону Сервы что-то холодное и черное, выдернул из ножен черный меч, но не успел. Выпущенная Игнисом из-под долгой опеки сила камня наконец растопила лунную магию, и обыкновенный атерский клинок вонзился в грудь магистра ордена Луны.
Загремел упавший на камень черный меч. Захрипел, согнулся, удерживая в ране меч Игниса, Табгес, наполнил глаза пламенем и вдруг разделился на четыре части, загремел крыльями, залаял, обратился в четырех сэнмурвов и вылетел прочь из башни угодников в накатывающую на Бэдгалдингир ночь.