Капитан подумал и махнул рукой. Шалауров открыл было рот, но капитан махнул ещё раз, и все понемногу разошлись. Теперь капитан и Хыпай остались только вдвоём у яранги. Хыпай усмехнулся и сказал:
– Я не хотел, чтобы они это слышали. Потому что тебе будет стыдно после того, что я тебе скажу. Так вот, первое, что хочу тебе сказать: когда мы заключали с тобой договор, ты обманул меня. Я спрашивал у тебя, какие богатства есть у Атч-ытагына, и ты назвал мне оленей, женщин, рабов и всякое другое нажитое им добро. А про то, что ваш маленький человечек переродился в великого шамана, ты не сказал ни слова! Ты утаил это! Теперь вся тундра смеётся надо мной! Поэтому я говорю: по нашим древним обычаям, если ты что-то утаил при договоре, то это утаённое отдаётся тому, от кого ты это утаил. Вот тогда и получается, что ты должен отдать мне своего названого брата, и я поднимусь с ним на гору, сделаю всё так как надо, а не так, как это сделал Атч-ытагын, и всё серебро Серебряной горы будет моим! И я буду щедр со всеми! Я даже с тобой поделюсь. Но вначале ты должен отдать мне своего названого брата. Где он? Или ты опять будешь его от меня утаивать?
– Нет, – ответил капитан, – не буду. Он здесь, в яранге. Но я не отдам его тебе. А если ты попробуешь взять его силой, то я прикажу убить тебя, и вместе с тобой убить всех твоих людей. И у нас на это хватит сил, и ты это знаешь!
– Да, знаю, – подумав, ответил Хыпай. – И тогда я не стану мериться с тобой силами, а просто пойду и скажу нашим предкам, что ты во второй раз их ослушался. И тогда мои предки отдадут мне твою душу, и я буду делать с ней всё, что захочу, а ты мне ничего сделать не сможешь. Ну а пока я уйду и заберу с собой то, что мне здесь причитается!
Сказав это, Хыпай развернулся и пошёл к своим оленям. За ним пошли его люди. А там их уже ждали те, кто собирал этих оленей. И вот теперь те и эти хыпаевы люди окружили стадо и вначале медленно, а потом всё быстрей и быстрей повели его к реке к тому самому броду, по которому они сами недавно появились тут. А теперь они отсюда уходили, и с добычей. Капитан стоял на месте и смотрел им вслед.
Потом он отвернулся к своим.
Глава 24
Своих было совсем немного. Капитан пересчитал по головам, и получилось четверо солдат, девять казаков, и это вместе с Ефимовым, и одиннадцать охочих людей, опять же вместе с Шалауровым. То есть у Шалаурова было убито двое, оба новых, пришлых, никто их толком и не знал, а у Ефимова один, Иван Треска.
И ещё вот что: казаки переглянулись между собой, и Ефимов сразу же спросил, что они будут делать дальше.
– Как что? – ответил капитан. – Сейчас ляжем отдыхать, а завтра выступаем домой. Господина адъюнкта положим к нам в лодку и поедем. – И, улыбаясь, прибавил: – А что здесь ещё делать, серебро искать?
– А между прочим… – начал было Шалауров.
Но капитан не стал его дослушивать, а сразу начал командовать, то есть велел ставить лагерь, и делать это прямо возле яранги, и учреждать дозор, а это от первого батальона будут Костюков и Меркулов, а потом их сменят люди Шалаурова. Наши принялись за дело, а к капитану пришёл Илэлэк. Капитан спросил, сколько у него людей побито, Илэлэк сказал, что тридцать три. А сколько в живых осталось, спросил капитан, на что Илэлэк ответил, что сто тридцать пять. А сколько взято оленей, спросил капитан. Илэлэк подумал и ответил, что они не все ещё посчитаны.
– Ладно, – сказал капитан. – Иди, считай. Чтобы к утру все были посчитаны, и излишек отдашь мне.
Илэлэк нахмурился, и капитан, чтобы его успокоить, сказал, что излишек, как они и раньше договаривались, это всё то, что будет больше тысячи. Илэлэк заулыбался и ушёл.
А капитан опять вошёл в ярангу. Там, возле лежащего адъюнкта, уже сидел Имрын. Вид у адъюнкта был самый чукочий, то есть голова его была вся в тоненьких косичках, из щёк торчали клыки, а сам он был смуглый, скуластый. И он крепко спал. Возле адъюнкта лежал нож, тот самый, из раны. Нож как нож, подумал капитан. Имрын посмотрел, куда смотрит капитан, улыбнулся и сказал:
– Этот нож очень сильный, он двадцать человек зарезал. Теперь он может столько же вылечить, если его правильно держать.
После чего Имрын наклонился над адъюнктом и стал что-то нашёптывать. Адъюнкт застонал. Имрын начал напевать, адъюнкт затих. Капитан смотрел на адъюнкта, а сам очень хотел спать. Ну, ещё бы, думал капитан, сколько он сегодня на ногах?! А сколько ещё бегать завтра?! Капитан сел на пол и зевнул, его просто валило на сон, он закрывал рот рукой, чтобы Имрын не видел.
А Имрын смотрел на капитана и улыбался. И, может, думал капитан, это он на него сон напускает! Но зачем ему это? Он, что ли, хочет, чтобы капитан заснул и проспал что-то важное? Так ведь чтобы ничего не просыпать, у него есть караульные! Капитан снял шапку, положил её на пол, лёг на неё, закрыл глаза…
И, как ему показалось, сон никак не хотел его брать, и он ещё долго лежал, слушал имрынов тихий нудный голос и не мог не то что бы подняться, но даже не мог повернуть головой. А когда смог, то увидел, что сбоку лежит адъюнкт, а над ним сидит молодая девица в богатых чукочьих одеждах, густо обшитых крупным жемчугом. А, вспомнил капитан, это же Гитин-нэвыт, Атч-ытагынова любимая дочь от его старшей жены, кривоногой Оттон. У Атч-ытагына нет сыновей, есть только дочь, но она ни за кого не хочет замуж, а только за нашего адъюнкта, да что он всем так дался, да его соплёй перешибить, да он из фузеи с тридцати шагов в мешок не попадёт! Капитан закрыл глаза, долго лежал в полумраке, спал не спал, а снова открыл глаза – и опять увидел Гитин-нэвыт, а возле неё адъюнкта. Она держала руку у него на лбу и что-то напевала по-чукочьи, он улыбался. А возле них лежал нож, который уже зарезал двадцать человек, а теперь как будто бы опять готовился кого-нибудь зарезать. Вот о чём тогда думал капитан, а голова у него огнём горела, руки-ноги были как свинцом налитые, что это за сон такой, он думал, где Имрын? И как эта девка сюда пробралась? А где Синельников, почему нет смены караула?
Ну и так далее. И только утром капитана отпустило. Он проснулся, осмотрелся и увидел рядом с собой спящего адъюнкта и сидящего возле него Имрына. Адъюнкт на вид был самый настоящий чукча. Ну, ничего, сердито подумал капитан, вот привезём тебя в Санкт-Петербург, там твои косички сбреют наголо, клыки вырвут, наденут парик – и хоть государыне тебя показывай! И капитан громко хмыкнул. Имрын насторожился и спросил:
– Что с тобой, господин?
– Мне снилось, – сказал капитан, – что я очень крепко сплю, почти как мёртвый.
– Это хорошо, – сказал Имрын. – А что ещё?
– Сюда, так мне снилось, приходила Гитин-нэвыт и жалела его.
– А вот это очень нехорошо, – сказал Имрын, нахмурившись. – Это она держит его, не отпускает. И пока она его не отпустит, ты не сможешь увезти его отсюда. Или сможешь увезти, но только мёртвого.
– Как это? – не понял капитан.
– А вот так! – сказал Имрын. – Она на него заговорённую верёвку накинула. Теперь она будет держать его, пока он жив. А если ты будешь тянуть его к себе, то он задушится.
Капитан посмотрел на адъюнкта. Вид у адъюнкта был вполне здоровый, казалось, что он просто спит, только губы у него в крови. Дурь какая-то, подумал капитан, не бывает же такого! Но вслух ничего об этом не сказал, а только спросил:
– Так что, ты хочешь, чтобы я оставил его здесь, а сам ушёл к себе?
– Нет, – ответил Имрын, – я ничего не хочу. Я только говорю, что если ты возьмёшь его с собой, то живым ты его до вашей крепости не довезёшь.
Капитан подумал, помолчал, после чего ответил, что мало ли что человеку может присниться.
– Да, это так, – сказал Имрын. – И я ещё тебе скажу: ты можешь поступать, как хочешь, но должен знать, как нужно было поступить правильно.
– Не учи меня! – гневно воскликнул капитан.
Имрын молча ему поклонился. Капитан, немного успокоившись, сказал:
– Не лезь не в свои дела! – Поднялся, надел шапку и вышел из яранги.
А там давно никто уже не спал, все были заняты делами. Юкагиры ходили по пустоши, подбирали трупы, обирали их, складывали в кучи и поджигали, а оружие и панцири складывали отдельно – свои в одно место, чукочьи в другое, корякские в третье. Также и наши вышли хоронить своих. Похороны были простые: их положили у скалы, капитан прочёл над ними молитву, и их стали закладывать каменьями. А капитан стоял, поглядывал по сторонам и думал, что предсказание Имрына – это самая обычная инородческая байка, на которую не нужно обращать внимания. Но, правда, есть и совсем другие причины, по которым нужно сперва очень крепко подумать, а уже после выступать в поход. Потому что куда вдруг пропало Атч-ытагыново войско? А где коряки? Что если они уже сидят в засаде и только и ждут, когда мы к ним подойдём? Не проще ли вначале выслать лазутчиков или даже небольшой отряд?
Ну и так далее. То есть вот о чём он тогда думал. А когда наши, подправив могилу, распрямились и надели шапки, Илэлэк сразу подошёл к капитану и сказал, что его люди уже забрали причитающуюся им добычу и готовы идти к лодкам. И прибавил, что оленей тоже посчитали, и их оказалось ровно тысяча и пятьдесят. На что капитан сказал, что это очень хорошо, но он ещё желает, чтобы его оленей отделили в особое стадо.
– Зачем это тебе? – удивился Илэлэк. – Ведь мы же пойдём в одну сторону. Или ты не собираешься идти обратно?
– Да, это так, – ответил капитан. – Мне думается, что мне нужно ещё немного погодить, прежде чем покидать это место.
– Почему? – спросил Илэлэк.
– Потому что, – сказал капитан, – вначале нам нужно узнать, куда подевались Атч-ытагын и Хыпай. Не лучше ли вначале выслать надёжных людей и проверить, всё ли впереди спокойно, а уже только потом выдвигаться вперёд? Тем более что место, в котором мы сейчас остановились, очень удобно для защиты. Вот так думаю я. Ну а ты можешь думать по-другому, и можешь сразу идти к лодкам, только отдай вначале мне моих оленей, чтобы чукчи у тебя их не отобрали.