И вдруг пришёл Костюков и сказал, что капитану надо срочно в штабную пещеру. Капитан пошёл. Там лежал раненный в руку Меркулов. И рука эта сильно распухла!
– Это смерть, – тихо сказал Синельников, – потому что это ядовитая стрела была. Я их на запах сразу чую.
Меркулов это слышал и молчал. У него только пот на лбу выступил. А Синельников злобно сказал:
– Ну и что, что ядовитая! Я знаю, как это лечить! Это пусть вот этот лечит! – и указал на адъюнкта. – Он же колдун, он говорит.
Капитан посмотрел на адъюнкта. Тот сидел в своём углу, помалкивал. Синельников опять заговорил:
– Что, пёс, молчишь? Наш боевой товарищ помирает, а ты глазки строишь! А вот…
И дальше он продолжил по-чукочьи. Говорил он громко, злобно! Потом он замолчал, и заговорил адъюнкт. Этот говорил тихо, неуверенно, и быстро замолчал. Синельников с досадой перевёл:
– Я, говорит, не колдун, а я не знаю кто. Я даже, говорит, не знаю, как меня зовут. Я лежал на белой земле, на высокой горке, надо мной ворон летал, на меня снег падал, и больше я не помню ничего, а не верите мне, убивайте меня! Вот и всё, что он сказал!
Тогда капитан посмотрел на адъюнкта, спросил:
– А что это была за девица, которая к тебе сегодня приходила и твои косички расплетала?
Синельников сердито перевёл. Адъюнкт молчал. Капитан подумал и сказал, указывая на Меркулова:
– Если он сегодня умрёт, я завтра отведу тебя туда, где ты лежал на белой земле, и отдам тебя тому, кого вы не любите называть по имени. И он тебя сожрёт, а после выблюет, и ты уже никогда не придёшь к верхним людям, и к здешним не придёшь, и даже к нижним тоже. Понятно тебе?
Синельников перевёл. Адъюнкт молчал.
– Лечи его! – громко сказал капитан. – Видел, как шаманы лечат? Вот так и лечи!
Синельников перевёл и это. Адъюнкт вылез из своего угла, сел рядом с Меркуловым, взял его за опухшую руку и, глядя на капитана, заговорил. Потом, когда он замолчал, Синельников начал переводить:
– Я не знаю, он сказал, почему ты на него так гневаешься. Наверное, он говорит, вы с ним в вашей прежней жизни были большими врагами, но тогда тебе не удалось его убить, и вот теперь ты хочешь сделать это сейчас. Ну так и убивай, он сказал, какая сейчас с него польза, он всё равно не сможет вылечить этого человека, потому что этот уже мёртв. Да ты посмотри ему в глаза!
Капитан невольно посмотрел на Меркулова. Глаза у того были как стеклянные. А адъюнкт опять заговорил. Говорил он медленно, Синельников слушал его очень внимательно, а потом перевёл это так:
– И вот ещё, он говорит, ты спрашиваешь, кто была та девица, которая приходила к нему. Так это его спасительница. Когда он лежал, тоже уже почти мёртвый, она села возле него, положила его голову себе на колени и заплела его волосы в косички. Кровь перестала из него вытекать, и он не умер.
– Где это было? – спросил капитан.
– На высокой горке на белой земле, – по-чукочьи сказал адъюнкт, а Синельников пересказал по-нашему.
– Ты хочешь сказать, на снегу? – спросил капитан.
– Я не знаю, что такое снег, – сказал адъюнкт.
Капитан задумался, потом спросил:
– А он? – и указал на Меркулова.
– Он уже мёртв, – ответил, как всегда, по-чукочьи адъюнкт. – Но мы должны проводить его с честью. А ещё лучше, если кто-нибудь поможет ему умереть, тогда бы он поднялся в верхний мир.
– Наша вера этого не позволяет, – сердито ответил капитан.
Адъюнкт усмехнулся и сказал:
– Какие вы смешные!
– Мы не смешные, – сказал капитан, – а у нас так заведено, что кому сколько жить, решает только Бог, а не мы сами!
Но адъюнкт его уже не слушал, а, опять повернувшись к Меркулову, начал напевать какую-то очень печальную песню.
– Это песня расставания, – сказал Синельников. – Она вроде нашей отходной.
– Но-но! – строго сказал капитан.
Синельников перекрестился. Адъюнкт продолжал напевать. Меркулов широко открыл глаза, увидел адъюнкта и опять закрыл их. Адъюнкт вскоре замолчал и стал смотреть на Меркулова, а тот лежал с закрытыми глазами и не шевелился.
Вдруг снаружи послышался ружейный выстрел, за ним ещё один. Капитан встал и вышел. Смеркалось. Тень от Серебряной горы была длиннющая, тёмная. Капитан спустился в линию, к стрелкам. Ефимов доложил обстановку, капитан остался ею доволен и отпустил Ефимова передохнуть, а сам остался со стрелками. И там он пробыл достаточно долго, то есть пока не пришёл Шалауров, который и сменил его. Капитан пошёл к себе. Шёл и чувствовал недоброе.
И не ошибся, потому что как только он вошёл туда, то сразу увидел, что Меркулов мёртв, а этот дурень адъюнкт сидит рядом с ним и продолжает держать его за руку. Рука был синяя, очень опухшая. Капитан велел адъюнкту не мешать, а чтобы было понятней, толкнул его в бок, и адъюнкт молча полез к себе в угол. Капитан разбудил Синельникова, который спал сидя, привалившись к стене. Синельников вскочил, глянул на Меркулова, снял шапку, встал навытяжку. Капитан подошёл к Меркулову, закрыл ему глаза, сложил руки на груди и начал служить поминальную службу.
Это дело было неприятное, конечно, но в то же время и лёгкое, потому что отходной канон капитан знал хорошо, за последние семь лет он его крепко выучил: вначале Отче Наш, после двенадцать раз Господи, помилуй, после Приидите, поклонимся, три раза, ну и так далее. Капитан ходил туда-сюда короткими шагами и читал, Синельников стоял не шевелясь. Время было ещё очень раннее, в такое хоронить не принято. Капитан поправил плошку, вложил в руки Меркулову лучину, но поджигать её пока не стал, и сел у Меркулова в ногах. Синельников сел рядом и вдруг начал рассказывать о том, как они в тридцатом году были вместе в деле при реке Эгаче, шли в авангарде, а рядом шёл сам Шестаков, Афанасий Федотович, бравый казачий голова. Дело было зимнее, сыпал снежок. С ними ещё были инородцы, по правую руку тунгусы, по левую коряки, а Шестаков был в панцире и в шишаке, меня, он говорил, не пробить. А пробили! Это когда коряки побежали, а чукчи на нас сверху, с горки кинулись, потому что надо было не спешить, а подождать подмоги, а так что, достала Афанасия Федотовича стрела, упал Афанасий Федотович, а тут ещё по нам как полетели стрелы, и Мишке, – тут Синельников кивнул на Меркулова, – Мишке тоже вот сюда, и он…
Но дальше капитан слушать не стал, а сказал, что чего ты, Кузьма, каждый раз одно и то же поминаешь, рассказал бы лучше, как мы на следующий год пошли под началом Дмитрия Ивановича в поиск и как мая месяца двадцать третьего дня вышли к так называемому Ключинскому заливу, а там уже стояло несметное чукочье войско, их было, может, две тысячи, и вёл их свирепый тойон Наихню, но мы как ударили по ним, так они сразу побежали, а мы их догоняли и рубили, нарубили семь сотен голов, взяли полторы сотни полону, баб и ребятишек, и ещё четыре тысячи оленей, все холёные, а у нас потерь было всего семеро убитых – шестеро инородцев, один наш.
– Вот о чём надо вспоминать, Кузьма! – в сердцах прибавил капитан. – А ты «Эгача», «Эгача!». – И, повернувшись к адъюнкту, спросил: – Так или нет, Григорий?!
Адъюнкт ничего не ответил, конечно. А снаружи, было видно, уже совсем рассвело. Капитан послал Синельникова сбегать вниз и взять ещё двоих людей для помощи. Пока тот бегал, капитану вспомнилось, как они в тридцать третьем году в феврале месяце ездили в корякам в Олюторский острожек с ясачной командой. Синельникова с ними тогда не было, а Меркулов как раз был, и вот они пришли туда, а у коряков что за острожки, один смех, не острожек, а бобровая хатка, но ты только попробуй туда сунься, они живо тебе кишки выпустят и начнут вокруг столба гонять, кишки на столб накручивать…
Ну и так далее, так что, подумал капитан, сейчас это не беда, а полбеды.
И тут как раз пришёл Синельников с тремя казаками, одного из них оставили присматривать за адъюнктом, а все остальные потащили Меркулова вниз, хоронить. Капитан шёл впереди, нёс меркуловскую шапку.
Когда они вошли в казарму (читай: в ту большую пещеру), то там почти никого уже не было, потому что одни тогда как раз ушли на дежурство в линию, а другие покормиться на поварню, так что тогда там был только один Чубриков, ефимовский казак, раненный стрелой под рёбра. Он лежал недалеко от входа и молча поглядывал на вошедших. Те прошли мимо него, не останавливаясь. Теперь впереди всех шёл ещё один ефимовский казак, Иван Лопухов, со светом. Лопухов, так получилось, был по этому пещерному похоронному делу самый опытный, его всегда на это назначали, а он и не спорил. Так и тогда он уверенно шёл впереди, объяснял, где лучше поворачивать. Слушаясь его, они быстро прошли одну здоровенную подземную хоромину, за ней вторую и третью, после чего Лопухов сказал, что вот тут место удобное, и при этом показал на тёмный тесный закуток. Капитан посторонился, мимо него пронесли Меркулова и положили там на пол. Капитан прочёл Трисвятое и отступил. Меркулова стали закладывать каменьями. Капитан вначале смотрел на Меркулова, а потом, когда его уже почти не стало видно, отвернулся и начал поглядывать по сторонам. Свету там тогда было немного, и он ещё всё время дёргался, поэтому толком ничего нельзя было рассмотреть…
И капитану показалось, что там, кроме его людей, есть кто-то ещё. Но, тут же подумалось, это ему так только кажется, но он же не баба. Капитан ещё раз прочёл Отче Наш, надел шапку и развернулся. Лопухов выступил вперёд, он был со светом, и пошёл, капитан пошёл за Лопуховым, а остальные все пошли за капитаном. Когда они вернулись в казарму, то есть в ближнюю пещеру, то капитан увидел, что Чубриков смотрит на него и усмехается.
– Что такое? – спросил капитан. – Чего ты скалишься?
– Да вот, – ответил Чубриков, – я удивляюсь. Вы же, ваше благородие, один, который чёрта не боится. Даже нет, не так, а вот: чёрт вас боится, ваше благородие. – И, повернувшись, продолжил: – Лопухов, чего молчишь? Скажи, как есть!
На что Лопухов только поморщился и очень сердитым голосом сказал: