— С… третьей гвардейской? — напряженно переспрашивает он.
— Да, — удивляешься ты.
— И… что они вам сказали? — еще более взволнованно спрашивает он.
— Выслушать вас и согласиться, — честно отвечаешь ты.
И он вздыхает с облегчением.
— Я так на это надеялся!
— На что? Вы хотите сказать, что знали о том, что они мне скажут, ваше величество? — На миг в голову приходит бредовая мысль, что король каким–то образом подслушал твой разговор с мертвыми.
— Нет, — качает головой он, как бы отвечая сразу на высказанное и на подуманное. — Откуда я мог знать? Я просто очень надеялся, что вы выслушаете и согласитесь. Это же не мне нужно. И не вам.
— А кому?
— Всем, — отвечает король. — Государству, — добавляет он.
Что ж, значит, не все долги уплачены третьей гвардейской… не все, раз король чего–то хочет, а мертвецы в один голос требуют согласиться. Так вот для чего ты жив остался, капитан…
— Понятно, — киваешь ты. — Приказывайте, ваше величество.
— Приказать не могу, — качает головой он. — Только попросить.
— Просите, — соглашаешься ты.
Тебе все равно, что это звучит столь нелепо, — ведь короли ни у кого ничего не просят. В том месте, где живые договариваются с мертвыми при посредстве тяжелораненого, еще и не такое возможно.
А король и говорит невозможное. Впрочем, невозможным оно становится не сразу, а вначале — вначале ничего удивительного нет. Ты ведь и ожидал чего–то такого…
— Вы будете обвинены в оскорблении короля, граф Лэрис, — говорит его величество. — В оскорблении короля, повлекшем за собой его гибель. Вы будете обвинены в государственной измене, лишены имени и титула, преданы суду и приговорены к смертной казни. Все это будет проделано заочно, мы не станем дожидаться, когда вы встанете на ноги, вашего выздоровления будет дожидаться лишь плаха, и я прикажу целителям, чтобы они трудились не покладая рук!
— Не понимаю, ваше величество… — растерянно произносишь ты.
— Не понимаете, граф Лэрис? — гневно откликается король. — Чего именно вы не понимаете?
— О чем вы меня… просите? Разве для суда и приговора так уж нужно мое согласие?
— Я просто еще не перешел… к просьбе, — отвечает король, и весь его гнев исчезает как дым на ветру.
Ты молчишь. Ты окончательно ничего не понимаешь.
Лишение имени.
И титула.
Позор.
Месть его величества за то, что я сказал его покойному брату? Не слишком ли мелко для короля?
А потом… неужто этого хотела от тебя третья гвардейская? И при чем здесь какая–то просьба? Можно ли о чем–то просить человека, с которым собираешься проделать все это? Или его величество намерен попросить, чтобы перед казнью ты улыбался?
Вот тут–то король и произносит это свое невозможное.
— Вас подымут на ноги гораздо раньше, чем об этом станет известно за стенами этой палатки. Я уже отдал соответствующие распоряжения, — говорит он. — Как только это произойдет, вы сбежите из–под стражи. Вас станут преследовать, но не найдут. Вас будут искать. Вас будут очень тщательно искать, капитан. Пожалуй, никого еще не искали с такой тщательностью. Но все–таки не найдут. Вы будете очень хорошо прятаться, верно?
— Прятаться? Я?! С какой стати вы решили, что я стану это делать?! — Гнев приподымает тебя с постели, ты почти забыл, что перед тобой — король, а уж о собственных ранах… Гнев заставляет тебя позабыть о словах твоего мертвого лейтенанта… Да как его величество смеет, в самом–то деле?! Есть жертвы, о которых нельзя ни просить, ни требовать!
— Да как вы посмели просить о таком?! — вырывается у тебя.
И тогда лицо короля делается страшным.
— А ты хочешь… чтоб я тебе короля скормил? Тебе и твоей ненасытной чести? — В устах его величества это внезапное «ты» просто немыслимо. На «ты» короли только с равными или с богами. А это ужасающе простонародное «скормил»… Даже твой неистовый гнев замирает перед немыслимым.
— Короля–победителя? Знамя славы? А не жирно ли тебе будет? — шепчет его величество.
Это только казалось, что гнев замер.
«Ах, король у нас — победитель? Ах, значит, знамя славы?! Сначала струсил, потом подставился как дурак, а теперь — победитель?! А твои ребята из–за него…»
— Моя честь не питается падалью! — Слова выхлестывают, словно внезапный удар шпаги.
И получают достойный ответ. Достойный и безжалостный ответ опытного бойца. Пусть это всего лишь слова, но они стоят десятка иных ударов шпаги.
— Питается, граф, еще как питается. Чем–то таким всегда питается честь героев, подобных тебе, — безжалостно и страшно контратакует его величество. — Вам лишь бы самим остаться незапятнанными, а на всех остальных плевать!
— Неправда! — яростно выдыхаешь ты, но король прерывает тебя, не давая ответить.
— Ах, неправда?! Тогда ответь, почему я должен тебе скормить короля–победителя — наше знамя, нашу победу?! Почему я должен сказать всем, кто сейчас сражался и побеждал, что знамена, под которыми они проливали кровь, бились и победили, запятнаны?! Да еще трусостью! Или их подвиг совсем ничего не значит?! Неужто, кроме твоей роты, других людей и вовсе на свете нет?!
— Это моей роты нет, — отвечаешь ты, начиная понимать, чего от тебя хотели твои воины. Не умереть с честью — на это способен почти каждый, у кого она есть, а принять на себя чужое бесчестье и жить дальше.
О Боги, они и впрямь этого хотели\
— Вот именно, — говорит король. — Твоей роты нет. Она погибла. А остальным — жить. Дальше. Так почему ты хочешь оказаться лучше других? Неужто твоя честь тебе дороже всего остального?
— Честь дороже жизни, — говоришь ты, но это неубедительный выпад. Незримая шпага дрогнула в твоей руке.
— Правильно, граф, дороже. Но только своей, — отрезает его величество. — Своей жизни.
Если бы это и впрямь был фехтовальный поединок, ты был бы уже мертв. Впрочем, ты ведь и так мертв, капитан. Это его величество требует от тебя изображать живого. И не только живого…
«Что, капитан, вот и подобрались мы к самой сути. Страшно? А ведь кто–то клялся пожертвовать всем и так далее и тому подобное? Не помнишь, кто это был?!»
«Да. Пожертвовать. Всем. Но не этим же!»
«Вот как?! Может, тебе еще время, место и способ на выбор?! Когда жертвовать, где и чем? А может быть, ты просто трус, капитан? Может быть, ты ничем не лучше покойного короля? Или даже хуже, он–то свои грехи смыл кровью не задумываясь…»
Так неужто вся твоя рота погибла зря?! Не из–за короля, из–за тебя — зря!\
Вся твоя рота молча смотрит на тебя. Они–то знают — капитан не подведет. Капитан никогда не подводил.
Не подводил.
Ты принимаешь решение. Принимаешь, чувствуя мгновенное облегчение где–то в глубине души. Что–то внутри тебя радуется, что ты все же не окажешься хуже покойного короля. Ты сравнял счет. Все правильно. Остальным — жить. Дальше. И лучше это делать с высоко поднятой головой, с гордостью за своего короля и свое знамя.
И тут раны, о которых ты в гневе забыл, дают о себе знать. Это ты о них забыл, а они все помнят… боль швыряет тебя обратно, багровая пелена накатывает, унося сознание, но ты еще слышишь голос его величества:
— Вы станете делать то, что я скажу, капитан, — вновь переходя на «вы», говорит король. — Станете, потому что я прошу вас об этом… и вместе со мной — ваша третья гвардейская…
«Проклятье, но почему я, опозоренный, должен продолжать жить?! Почему бы просто–напросто не казнить меня?! Я беру всю вину на себя, а меня казнят. Всем хорошо, все счастливы… Зачем я нужен живым?!»
Задыхаясь от слабости и боли, усилием воли ты вырываешься обратно наверх, туда, где можно слышать и понимать. Потому что тебе сейчас очень важно услышать и понять. Всего одно, очень короткое… жизненно, смертельно важное нечто.
— Зачем? — выдыхаешь ты.
И король понимает. Он куда лучший король, чем его покойный брат, потому что сразу понял, о чем ты его спрашиваешь… и ответил сразу. Так, будто долго об этом думал.
Может, и впрямь думал.
— Затем, что, если снова случится война и на нашу землю придут враги, я хочу видеть вас у своего левого локтя, капитан. Затем, что, если я струшу и окажусь недостойным памяти предков… я хочу, чтоб был рядом человек, который скажет мне это в лицо. Такой, который смеет приказывать королям! — Гнев, ярость, обида на миг прорываются в голосе молодого короля, но он тотчас смиряет их. — Мне нужен некто, способный стать моей честью и совестью, если у меня недостанет своей, капитан. Тот, кто не задумываясь пошлет меня на смерть, и я пойду, помня, что он такое… а ваш графский титул… графом ведь кто угодно может быть, так же как и королем…
Ты замираешь, пораженный. Так вот чего он от тебя хочет! Так вот чего требуют от тебя мертвые!
Быть честью и совестью короля… Взять на себя грехи одного брата и присматривать за вторым. Не просто принять на себя чужое бесчестье, но самому стать этой самой честью. Что ж, у чести и впрямь не может быть какой–то чести и совести, отдельной от нее самой.
— У меня два выхода, капитан, — продолжает его величество. — Обвинить в трусости своего погибшего брата — короля, принесшего нам победу, наш символ, наше знамя! — и тем самым навек опозорить династию и украсть победу у всех наших воинов. Или обвинить во всех смертных грехах вас, принесшего эту победу на самом деле. Объявить, что вы, ослушавшись приказа, погубили лучшую в гвардии роту, и лишь самоотверженное мужество его величества Транерта спасло положение. Можете не сомневаться, какой путь я изберу вне зависимости от того, что выберете вы, капитан. А вот казнить вас — все равно что лучшую шпагу выбросить. Я не разбрасываюсь оружием.
— Ваше величество, вы сказали, что король Транерт — наше знамя, — говоришь ты.
Король кивает. Он уже знает, что ты сейчас скажешь, этот хитрый мальчишка, на которого так неожиданно свалилась королевская власть.
— Знамя должно оставаться незапятнанным, чего бы это ни стоило, — говоришь ты. — Знамя останется незапятнанным. Я согласен.