Миха заметил его улыбку и озлобленно скривился.
— Дурак ты, Розен, а не девочка, — зло сказал он. — Еще раз так пошутишь, я пацанам расскажу. Вот тогда они из тебя и впрямь девочку сделают. А я помогу, понял? Все, пока!
Миха повернулся и зашагал к своему подъезду. Леонид какое-то время смотрел ему вслед, затем вздохнул и уныло поплелся домой.
Больше они с Михой не дружили.
Вторая попытка поведать о своей тайне произошла год спустя. Леонид тогда закончил школу и на выпускном вечере первый раз в жизни напился. Домой он вернулся пьяным и уставшим. Мать, будучи женщиной строгой, встретила его гневной тирадой. Но Леонид лишь поморщился и отмахнулся в ответ. Мать окончательно вышла из себя. Она подперла кулаками бока и начала отчитывать сына, усевшегося на диван:
— Ты посмотри, на кого ты похож! Забулдыга! Пьянь! Пьяный мужик! Будешь так напиваться — никогда не станешь человеком, так и помрешь под забором, как твой папаша!
— Мне это не грозит, — спокойно ответил Леонид.
— Что не грозит? — подняла брови мать. — Помереть под забором?
Леонид усмехнулся и покачал головой:
— Стать мужиком. — Он поднял глаза на мать и сказал тоскливым, усталым голосом: — Я женщина, мама. Настоящая женщина. Такая же, как и ты.
— Что? Что ты несешь?
— Это правда, мама. У тебя не сын, а дочь. К сожалению, у меня неправильное тело, и с этим ничего нельзя поделаешь. Я — урод, мама. И это ты меня таким родила. Поэтому… — Голос Розена стал жестким и неприязненным, — …поэтому не тебе меня клеймить. Это из-за тебя я такой, ясно? Только из-за тебя!
Мать побледнела:
— Что ты несешь, Леня? Почему ты так говоришь? Что с тобой происходит?
Она села на диван рядом с Леонидом и попыталась его обнять:
— Объясни мне, что с тобой творится?
Розен дернул плечом и скинул руку матери.
— Ничего, мама. Ничего не творится. — Он приложил ладони к лицу. — Господи, ну почему? Почему ты такая, а? Как ты могла ничего не заметить… за все эти годы?
— Сынок, это правда? Ты правду мне говоришь?
Розен убрал ладони от лица и вскочил с дивана. Глаза его яростно блестели.
— Правду? Ты хочешь знать правду? — Он бросился к столу, рывком выдернул верхний ящик и бросил его на пол.
Вещи высыпались из ящика, разлетелись по полу. Мать прижала руки к груди и испуганно переводила взгляд с искаженного злобой лица сына на разбросанные вещи.
— Вот! — крикнул Розен. — Вот, посмотри! — Он нагнулся и поднял с пола помаду и пудреницу, протянул их матери. — Видишь? Это мое! Я крашу губы и пудрю лицо, ясно?! Всегда, когда тебя нет дома!
— Что ты говоришь, сынок? — лепетала мать. — Что ты говоришь?
— То, что слышишь. Хотя… — Он пожал плечами. — …Разве ты меня когда-нибудь слышала?
Леонид вздохнул и добавил:
— Ладно, мама, давай спать. Утро вечера мудренее.
Утром мать сделала вид, что ничего не произошло, и никогда больше не делала попыток возобновить этот разговор. Однако с тех пор она стала еще холоднее к Леониду, словно в его организме поселилась какая-то тайная зараза, и она отчасти чувствовала свою вину за то, что это произошло.
Леонид также не возвращался к этому разговору. Он просто сделал вид, что никакого разговора не было. Косметику он вернул на прежнее место — в ящик стола. Мать туда никогда не заглядывала. Так что, как говорили древние, все вернулось «на круги своя».
Летом Розен «благополучно» провалился на экзамене в театральный институт, а три месяца спустя он получил повестку в военкомат. В армию Леониду идти не хотелось. Взять в руки оружие означало бы для него предать свое естество, к тому же жизнь в казарме с другими парнями пугала Леонида. Он давно уже стал воспринимать молодых мужчин, как некую враждебную силу, которой ему стоит опасаться.
В последние полтора года парни-одноклассники окончательно отвернулись от него. Они не били его, не обзывали, они просто не разговаривали с ним. И не потому, что бывший друг (Миха) выдал его тайну. Просто парни чувствовали, что Леонид не такой, как они, что он «сделан из другого теста», поэтому и относились к нему, как к чужаку, от которого не знаешь чего ожидать.
Другое дело девушки. Общаться с ними Розену было легко и приятно. У них всегда находились общие темы для разговора. Правда, и тут не обходилось без сложностей: нужно было постоянно следить за собой, чтоб не сболтнуть лишнего. К тому же некоторые девушки откровенно строили ему глазки, намекая на то, что они не прочь продолжить с ним отношения и в более тесном контакте. («Леня, с тобой так легко! Не то что с другими парнями» — так они ему обычно говорили, и Розен знал, что они не кривят душой). Итак, в отношениях с девушками было две сложности. Но, будучи человеком неглупым и находчивым, Розен легко справлялся с обеими.
Повестка в военкомат заставила Леонида понервничать. Поразмыслив над тем, как себя лучше вести, Леонид пришел к выводу, что самое лучшее в данной ситуации — это сказать врачам, к которым его отправят на медосмотр, правду. Кому из врачей рассказывать — это тоже был не вопрос. Ясно, что психиатру. Ведь с телесным здоровьем у Леонида все было в порядке.
Врач-психиатр оказался приятным пожилым мужчиной с седоватой бородкой и мягкими, интеллигентными глазами, упрятанными к тому же за стекла старомодных очков. Заговорил с ним Леонид робко, запинаясь на каждом слове:
— Доктор, вы… понимаете… — Тут он покраснел и замялся, но взял себя в руки и договорил твердо: — Я не чувствую себя мужчиной.
Врач оторвался от своих бумажек, медленно поднял голову и посмотрел на Розена поверх очков.
— Простите… — Он поправил очки и прищурился. — То есть как же это не чувствуете?
— А вот так, — спокойно ответил Леонид. — Я чувствую, что я не мужчина.
Врач усмехнулся:
— А кто же вы, позвольте узнать? Обезьяна? А может быть, рыба?
Леонид покачал головой и ответил с прежним спокойствием в голосе:
— Нет, доктор. Я — женщина.
Усмешка сошла с губ врача.
— Значит, женщина, — серьезно проговорил он. — Гм… И давно это с вами?
— Глупый вопрос! — вспылил Розен. — Лучше спросите, как давно я это обнаружил!
— Ну и когда же вы это обнаружили?
Психиатр вновь глянул на Леонида поверх очков, но уже с большим любопытством.
— По крайней мере, соображаете вы здраво, — деловито заметил он. — Ну хорошо, зададим вопрос так, как вам нравится. Итак, как давно вы заметили, что превратились в девушку?
— Несколько лет назад, — ответил Розен. — Но тогда я еще не был уверен. То есть… я понимал, что со мной что-то не так, но не придавал этому большого значения. Мало ли у кого какие странности.
— И вновь разумное замечание, — кивнул врач. — Молодой человек, если вы хотите «закосить под дурика» — так это у вас, кажется, называется? — то не тратьте напрасно время. Смею вас уверить, что вы не дебил и не имбицил. А что касается шизофрении… — Врач пожал плечами. — Я, конечно, могу поставить вам эту статью, но подумайте о последствиях. Вас же после этого не пустят работать ни в одно уважающее себя учреждение. Или вы не видите себя в будущем никем, кроме дворника?
— Черт, доктор! — выругался Леонид. — Да вы что, совсем меня не слушаете, что ли? Я же говорю вам — я не сумасшедший. Я ощущаю себя женщиной! Неужели в вашей чертовой медицине не было подобных случаев? Ну поймите: вот это вот все… — Леонид провел руками по своей груди и животу, — …оно не мое! Как будто мою душу… или мозг, как там вы это называете… как будто это все пересадили в чужое тело! Понимаете — в чужое! И мне плевать, кем вы при этом меня считаете — шизофреником или дебилом.
Леонид замолчал, угрюмо поглядывая на врача, постукивающего карандашиком по столу. Тот прямо встретил взгляд призывника, слегка усмехнулся и сказал:
— Тэк-с, молодой человек. Значит, так: я предлагаю вам на выбор три варианта. А вы уж выбирайте. Первый вариант — вы идете служить и навеки забываете обо всем этом бреде, который мне тут наговорили. Второй — я направляю вас в психиатрическую клинику с диагнозом «шизофрения». О последствиях этого решения я уже вскользь упоминал. И, наконец, третий вариант… он самый жесткий, а именно — три года тюрьмы за уклонение от службы в рядах Советской армии. — Врач улыбнулся и развел руками. — Выбирайте.
Розен выбрал первый вариант. Который мог вполне оказаться гораздо хуже третьего. Но Леня этого не знал.
Он выделил Генриха среди других новобранцев в первый же день службы. Боровский был высок, хорошо сложен, а в его красивом, гладком лице (возможно, излишне правильном) было что-то от греческого бога. Оно несло на себе печать спокойствия и уверенности в себе и вместе с тем было нежным и добрым. Темные глаза смотрели прямо и мягко, но в них чувствовалась скрытая сила.
До сих пор парни мало интересовали Леонида. Он видел в них лишь грубую, животную силу, которая значительно превышала их интеллект. Но, увидев Боровского, Леонид почувствовал непреодолимое желание подойти к нему и познакомиться.
После минутного колебания он так и сделал.
— Привет, — сказал он, протягивая темноволосому красавцу руку. — Меня зовут Леонид. Леонид Розен. А тебя?
— Генрих, — ответил Боровский, пожимая ладонь Розена своей теплой, широкой ладонью.
— Ты из… — начал было Леонид, но Боровский уже отвернулся к худощавому, светловолосому парню с хитроватым и насмешливым лицом (который, по всей видимости, был его земляком и старым приятелем).
Розену ничего не оставалось как отойти.
В дальнейшие два дня они почти не общались, а на третий случилась эта ужасная драка.
Леонид и сам бы не смог объяснить, зачем он бросился на «деда» и откуда в его душе появилась эта клокочущая ярость. Вероятно, в прыщавом лице старослужащего для Леонида объединились все злые силы этого мира, все те, кто сделал его таким, те, кто шептался у него за спиной, когда он проходил мимо, те, кто провожал его брезгливой и настороженной усмешкой, цедя сквозь зубы: