— Минуту. Открываю, — как можно спокойнее сказал он, поворачивая ручку замка.
Мужчины были среднего роста, среднего возраста и очень суровые на вид. Войдя в прихожую, они сами закрыли за собой дверь, как если бы чувствовали себя в этой квартире не гостями, а хозяевами.
— Собирайтесь, — сказал Полякову один из милиционеров, худой и лысоватый. — Мы задерживаем вас по подозрению в убийстве. Вот ордер.
Он показал Андрею Андреевичу белый листок ордера. Глянув на ордер, Поляков почувствовал, как к горлу его подкатила легкая тошнота. «Неужели это все всерьез?» — пронеслось в его голове. Однако вид и повадки мужчин не оставляли никаких сомнений в том, что все это было всерьез. Зная свои права, Поляков попросил их предъявить документы. Мужчины кивнули, и спустя секунду документы были предъявлены.
— Все верно, — сказал Андрей Андреевич, изучив удостоверения. Он поднял на милиционеров глаза и спросил: — Значит, я должен ехать с вами?
— Именно, — кивнул худой милиционер. — Машина ждет внизу.
Поляков вздохнул:
— Одеться-то хоть можно?
— Можно, — услышал он в ответ. — Только побыстрее.
— А что, боитесь, тюрьма закрывается на обед? — пошутил Поляков.
Милиционеры никак не отреагировали на его шутку. Их лица остались суровыми и бесстрастными. Поляков вновь вздохнул:
— Ладно, сейчас оденусь. Можете пока попить кофе. Вода только что вскипела.
— Спасибо, мы уже пили, — сказал худой милиционер.
Поляков кивнул и пошел в спальню — одеваться. Худой милиционер остался в прихожей, а его коллега отправился за Поляковым.
— Скажите хоть, кого я убил? — спросил его Андрей Андреевич, натягивая джинсы. — А то у меня что-то с памятью.
— Вы все узнаете на месте, — сухо ответил милиционер.
— На месте, — иронично повторил Поляков. — Что это за место такое? Случайно, не эшафот?
— Всему свое время, — усмехнувшись, ответил милиционер. — Может, и эшафот будет. Потерпите до суда.
— Постараюсь — сказал Поляков и надел потертый вельветовый пиджак. — Ну вот. Я готов. Прикажете идти?
— Давайте.
Милиционер отошел в сторону, пропуская его вперед.
Черные и выпуклые, как у мыши, глаза-бусинки неподвижно смотрели на Полякова. Затем тонкие темные губы разомкнулись, и слегка гнусавый голос произнес:
— Меня зовут Эдуард Маратович Гафуров. Я веду ваше дело.
— Мое дело… — с усмешкой повторил Поляков. — Звучит забавно. До сих пор все свои дела я вел сам.
«Важняк» улыбнулся, и Поляков увидел у него во рту золотой зуб.
— Времена меняются, гражданин Поляков. Кстати, вы, должно быть, имели в виду дела, которыми занимались, будучи сотрудником КГБ?
— И их тоже, — кивнул Поляков.
— Так-так. — Гафуров побарабанил пальцами по столу. — А теперь вы, стало быть, начальник четвертого отдела внутренней экономической безопасности «Юпитера». Так?
— Именно. А что, это имеет какое-то отношение к делу?
Гафуров едко улыбнулся и пожал плечами:
— Пока не знаю. Иногда самые незначительные детали оказываются решающими. Кстати, почему вы отказались от присутствия адвоката на допросе?
— Мне он пока ни к чему.
Гафуров прищурился:
— Вы так в этом уверены? Что ж, вашей уверенности можно позавидовать.
— Прежде всего, я хотел бы знать, в чем меня обвиняют, — веско сказал Андрей Андреевич.
— Пожалуйста. Вас обвиняют в убийстве Михаила Голикова.
— Что?
— Да-да, именно так. У следствия есть все основания полагать, что в ноябре две тысячи второго года вы похитили тамбовского предпринимателя Михаила Голикова и его жену, а затем убили их.
Какое-то время Поляков молчал, переваривая услышанное. Затем покачал головой и горячо произнес:
— Это какой-то абсурд! Мы дружили с Михаилом. Он был крестным отцом моего ребенка! За что мне его убивать?
— Я ожидал услышать это от вас, — спокойно сказал Гафуров.
Андрей Андреевич взъерошил ладонью волосы:
— Бред какой-то. Миша и его жена погибли два года назад. Насколько я знаю, убийц не нашли, и дело было закрыто. Кому понадобилось возвращать это дело к жизни? И почему вы подозреваете меня?
Гафуров откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и самодовольно ухмыльнулся:
— Гражданин Поляков, а вам не кажется странным, что вопросы в этом кабинете задаете вы, а не я? Ведь обвиняемый-то — вы! Или вам на минуту показалось, что вы вернулись в свое славное прошлое? Вероятно, у вас на счету много «подвигов»? Показательные процессы, суды над фарцовщиками и «изменниками Родины», слежка за неблагонадежными писателями и поэтами… Н-да, много дел вы натворили. Но, слава богу, на дворе двадцать первый век и торжество демократии. И даже такие люди, как вы, имеют право на защиту и справедливый суд.
Гафуров перевел дух, глотнул кофе из стоявшей на столе чашки и продолжил:
— Кстати, гражданин Поляков, это не полный перечень обвинений. Вам также инкриминируется организация покушения на советника мэра Москвы Наталью Ивановну Коржикову. В марте девяносто восьмого. Мы предполагаем, что убийство Голикова и покушение на Коржикову связаны между собой. То есть что и первое, и второе организованы вами. Что вы об этом скажете?
Поляков слушал следователя молча, не перебивая, лишь изредка бросая на него гневные взгляды. А когда наконец тот закончил свою обличительную тираду, ответил:
— Вы правы насчет торжества демократии. И именно потому, что вы правы, я больше не скажу ни слова. До тех пор, пока на допросе не будет присутствовать адвокат.
Гафуров развел руками:
— Дело хозяйское! Только ведь вам это не поможет. Уж слишком серьезные у нас улики.
— Будущее покажет, — мрачно ответил Поляков.
Гафуров кивнул:
— Вот это точно.
Он снял трубку телефона и произнес:
— Уведите задержанного. — Затем положил трубку на рычаг и сказал уже Полякову: — Только не думайте, что вам все сойдет с рук. Я взялся за вас серьезно и не успокоюсь, пока не отправлю вас на кичу. До встречи!
После того как Полякова увели, Гафуров залпом допил кофе, затем пододвинул к себе телефон, пощелкал пальцами по кнопкам и, выждав, пока на том конце снимут трубку, сказал:
— Как мы и ожидали, свою вину он не признал… Что?.. Думаю, нет… Нет, нам не стоит беспокоиться. В конце концов он выложит нам все. И даже больше… Нет, у меня нет на этот счет никаких сомнений. Я умею работать с подобными типами… Да… Хорошо. Я возьму это на заметку.
Гафуров положил трубку на рычаг. Затем задумчиво проговорил:
— Ту-урецкий, значит… Ну что ж, если кто-то хочет получить приключения на свою задницу, он их обычно получает. Таков неумолимый закон жизни.
Гафуров улыбнулся, потом откинулся на спинку стула и сладко потянулся, щелкнув суставами.
Погода испортилась с вечера. Внезапно подул холодный ветер. Небо стало совсем черным, и сквозь тяжелые тучи не проглядывала ни одна звезда. Воздух начал сгущаться и влажнеть. Однако вечером Константин Дмитриевич Меркулов чувствовал себя все еще довольно сносно. Мучения начались, когда он лег спать, и достигли своего апогея часам к четырем утра.
Беда была в том, что у Константина Дмитриевича Меркулова ныли суставы. Ныли всю ночь, то и дело вырывая его из сна и заставляя беспокойно ворочаться в постели.
Стоит ли удивляться, что на работу Меркулов пришел измученный, невыспавшийся и злой. К тому же побаливала голова, и усмирить эту тянущую боль не могли привычные ни цитрамон с аспирином, ни анальгин.
Турецкий сидел перед ним на стуле, закинув ногу на ногу. Уж у него-то со здоровьем все было в порядке. Физиономия хотя и озабоченная, но в целом довольная. Вид цветущий. Глаза блестящие. На губах — ироничная усмешка. «Посмейся, посмейся, — сердито подумал Меркулов. — Доживешь до моих лет, вот тогда и посмотрим, как ты будешь смеяться».
Меркулов отошел от окна, сел на стул и спросил, окинув Турецкого недовольным взглядом:
— Я не понимаю, Саня, что тебе не нравится? Что ты пытаешься доказать?
— Пытаюсь доказать? — Турецкий едва заметно усмехнулся и покачал головой. — Нет, Константин Дмитриевич, погоди, я еще не начал ничего доказывать. А начну я лишь в том случае, если ты мне скажешь, что у тебя есть время, чтобы внимательно меня выслушать.
Меркулов устало откинулся на спинку стула.
— Ну хорошо, — пробасил он. — Время у меня есть. Только говори по существу. И поменьше эмоций. Слишком уж ты эмоциональный стал в последнее время. Не знаю, к чему бы это?
Турецкий пожал плечами:
— Старею, наверно.
— Наверно, — кивнул Меркулов. Лицо его разгладилось. Он посмотрел на «важняка» и мягко спросил: — Кофе хочешь?
Турецкого обрадовала перемена в лице начальника, и он улыбнулся:
— Не откажусь.
Меркулов нажал на кнопку коммутатора:
— Марина, принеси нам, пожалуйста, чашку черного кофе и чашку крепкого чаю с лимоном.
— Хорошо, Константин Дмитриевич, — проворковала из динамика секретарша.
Меркулов отпустил кнопку, снова откинулся на спинку стула и сказал:
— Ну, давай, Саня, излагай. С чего начнешь?
— С Полякова, — ответил Турецкий. — Его недавно взяли тепленьким прямо из собственной квартиры, не дав даже позавтракать.
— Невелика беда. Я тоже не каждый день завтракаю.
— Поляков — начальник четвертого отдела внутренней экономической безопасности «Юпитера», — продолжил Турецкий, не обращая внимания на злорадную иронию начальника. — А волнует меня то, что это уже третье дело, связанное с «Юпитером» и Боровским. Первое — убийство Риневича. Тут вина Боровского неопровержима, но мотивы все еще не ясны.
— Плохо, — заметил Меркулов. — Плохо, что не ясны. Теряешь хватку, Саня. Раньше ты так долго не возился.
Турецкий сделал останавливающий жест рукой:
— Погоди. Я продолжу. Второе дело — это дело главного финансиста акционеров «Юпитера» Антона Павловича Ласточкина. Ему инкриминируются экономические преступления.