— Не смей меня трогать, импотент проклятый! — крикнула она и тут же осеклась от ужаса, увидев, какой чудовищный эффект эти слова произвели на Боровского. Лицо его было бледным как полотно, налитые кровью глаза пылали.
Жена повернулась и кинулась вон из спальни. Боровский не смог совладать со своей яростью. Он откинул одеяло и одним прыжком настиг жену, схватил ее за плечо, развернул и наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Жена вскрикнула и отлетела к шкафу, ударившись спиной об дверцу. Боровский снова бросился к ней и ударил ее еще два или три раза. Жена упала на пол и завыла, прикрыв голову руками. Лишь услышав этот испуганный вой, Генрих Игоревич пришел в себя. Он стоял над скулящей женой тяжело дыша и сжимая кулаки.
Боровский посмотрел на жену, потом поднял руки и в некотором удивлении посмотрел на свои ладони. Казалось, он никак не мог взять в толк, как получилось, что жена лежит на полу, а он, уважаемый бизнесмен Боровский, интеллигент и добряк, как говорили о нем друзья, стоит над ней, и его ладони еще чувствуют тяжесть и огонь ударов.
— Черт… — смятенно проговорил Генрих Игоревич. — Кажется, я немного… Я… С тобой все нормально? — хрипло спросил он жену.
Жена перестала выть и теперь лишь тихонько поскуливала, как побитая собака, глядя на мужа расширившимися от ужаса глазами.
— Прости. Я не… Я не знаю, что на меня нашло.
Он протянул ей руку, чтобы помочь встать, но жена отпрянула, словно он поднес к ее лицу нож. Боровский убрал руку.
— Прости, — снова сказал он, затем развернулся и вышел из спальни.
Боровский шел тогда по ночной улице, кутаясь в теплый плащ с поднятым воротом. Ветер был порывистым и влажным. Светили тусклые фонари. Прохожих было мало. Никто и ничто не отвлекало Генриха Игоревича от мыслей о себе. Мысли эти были пугающими и неприятными.
Сны. Она сказала, что он стонет во сне. Что же это за сны, которые приносят ему столько мучений? И чье лицо, по-прежнему, из ночи в ночь, из года в год является к нему по ночам? Прокручивать в голове разговор с женой и размышлять о нем Боровскому было тревожно. И это притом, что сам он считал себя человеком отважным и хладнокровным. Лишь эти два качества — вкупе, может быть, с расчетливостью и умением налаживать контакты с людьми — сделали его тем, кто он есть — богатым и уважаемым человеком. Но вспоминать свои сны он боялся. Было во всем этом что-то нездоровое и грязное, и, пытаясь время от времени проанализировать свои сны, Боровский неизменно проникался к себе чувством гадливости, что вносило в его душу еще больший разлад и, как следствие, еще большее огорчение.
«Черт, и придет же такое в голову — нанять частного детектива! — думал Генрих Игоревич. — Прямо как в американских фильмах. И ведь даже охрана ничего не заподозрила! Насколько чисто работал, стервец! Надо бы узнать, кто такой; если и впрямь так хорош, то ему самое место в моей службе безопасности».
Мысли о частном детективе освежили в его памяти воспоминание о походе к психиатру. Дело было в Институте психиатрии имени Ганнушкина, а доктором был не кто иной, как знаменитый профессор Белкин.
Профессор старался быть вежливым и предупредительным, и все равно разговор с этим чужим пожилым человеком в белом халате казался Боровскому унизительным.
— Понимаете, Генрих Игоревич, — с отеческой улыбкой говорил Белкин, — обычно людям это сложно понять. Только недавно ученые нашли некоторые очень тонкие изменения в одном из отделов мозга, гипоталамусе. Там есть маленький нервный центр, который отвечает за половую идентичность, идентификацию себя по половому признаку. Так вот, подозреваю, что в данном случае этот центр, несмотря на то что он в мужском теле, такой же, как у всех женщин, а тело — другое, то есть мужское. Для этого есть специальный научный термин — «транссексуальность».
Профессор замолчал и выжидательно посмотрел на Боровского.
— Значит, вы считаете, что со мной все в порядке? — тихо спросил Генрих Игоревич.
Профессор Белкин ободряюще улыбнулся и кивнул:
— По крайней мере, у меня нет оснований считать иначе. Все, что вы мне рассказали, говорит о том, что сами вы — вполне нормальный человек. А что касается остального… — Он пожал тощими, стариковскими плечами. — У меня только одна рекомендация: как можно быстрее сделать операцию. Поверьте мне, операция решит все проблемы.
— И вы гарантируете, что операция пройдет успешно?
Профессор щипнул пальцами седую бородку.
— Ну стопроцентной гарантии не бывает никогда и ни в чем. Но я бы на вашем месте особо не волновался. Вы знаете, Генрих Игоревич, был у меня один пациент. Вполне приличный и мужественный молодой человек. Так вот, он долго считал себя… э-э… неправильно ориентированным мужчиной. И вот однажды, чтобы проверить это, он сблизился с девушкой. Вроде все было нормально, но его не покидало странное ощущение, что во всем этом… я имею в виду любовный процесс… нет обычного для телесной любви соединения мужского и женского начала. А есть две женщины, отнюдь не лесбиянки, на одну из которых почему-то надето мужское тело. Девушка, с которой он сблизился, тоже заметила это. Она ему так и сказала: «Я чувствую, что ты не мужчина».
— И что потом?
— Он пришел ко мне на прием.
— И как?
— Замечательно! — Профессор добродушно улыбнулся. — Он поверил моим рекомендация, решился, и вскоре все наладилось. Поверьте мне, это единственный способ. Да-да. И, пожалуйста, не смотрите на меня, как на доктора Франкенштейна. На дворе конец двадцатого века, и медицина давно уже научилась претворять в жизнь многие фантастические проекты прошлого.
— Проекты? — Боровский усмехнулся. — Такое ощущение, что я на заводе.
— Что ж, можно сказать и так, — не обиделся профессор. — Есть ведь такая наука — генная инженерия. И этот технический термин в применении к живым существам абсолютно никого не смущает.
И Белкин вновь улыбнулся — добродушно и дружелюбно, как добрый волшебник из старой сказки.
Лицо профессора, которое так выпукло и детально всплыло в памяти Боровского, показалось ему в этот миг противным и фальшивым. Начал накрапывать дождь. Генрих Игоревич, продолжая шагать по тротуару, сунул руки в карманы и ссутулился.
Что ж, по крайней мере, профессор Белкин неплохо соображает в своем дьявольском ремесле. И к его рекомендациям действительно стоит прислушаться. Боровский остановился, несколько секунд стоял совершенно неподвижно, затем сунул руку в карман и достал телефон. Если бы жена узнала, кому он звонил, она бы сильно удивилась.
— Ну что, Геня, давай, что ли, дернем за армию? Все-таки, как ни крути, а она сделала из нас с тобой людей.
— Да уж, — усмехнулся Боровский, вытирая потный лоб краем простыни.
Они чокнулись пивными кружками и сделали по доброму глотку.
— Уф-ф, хорошо! — блаженно произнес Риневич и откинулся на спинку плетеного кресла. — Ты, я смотрю, относишься к моему тосту с большим скепсисом, — вновь заговорил он. — А зря. Вспомни, какими мы были до армии. Шпана, шелупонь подзаборная. А из армии пришли двумя здоровыми мужиками, знающими, что им нужно от жизни. А помнишь ту драку? Ну в самом начале службы. Там еще был такой прыщавый… Черт, забыл, как его звали…
— Рябой, — напомнил Боровский.
Риневич усмехнулся и кивнул:
— Точно. Помню, как Розен его метелил. Бросился на плечи и давай башку царапать. Прямо как гарпия! Помнишь?
— Еще бы, — отозвался Боровский. — Такое не забывается.
— Да-а… было времечко.
Риневич отхлебнул холодного пива и принялся разделывать огромного красного рака.
Бизнесмены были уже изрядно под градусом. За годы, прошедшие с армии, о которой Риневич так любил вспоминать, оба друга мало изменились. Риневич остался таким же худым и белобрысым. Вот разве что волосы чуть поредели, да бородку себе отрастил. Что касается Генриха, то лицо его стало еще круглее и приятней, а под носом появились аккуратные темные усики. Его черные волосы уже стали серебриться на висках, но это Боровского нисколько не старило, наоборот, придавало его красивому лицу еще больше изящества и благообразия.
— Да-а… — снова произнес Риневич. — Помню, Геныч, как мы с тобою начинали… Как и все в этой жизни — вместе.
— Вместе, но по-разному, — заметил Боровский. — Мне, в отличие от тебя, пришлось здорово попотеть.
Риневич вяло махнул ладонью.
— Да брось ты прибедняться. В залоговых аукционах ты получил побольше меня.
Боровский покачал головой:
— Ты говорил о самом начале. А начал я с малого, и деньги мне дал совсем не Хозяин. Ты просто получил свой бизнес в подарок.
Риневич, которому эта тема совсем не нравилась, пожал плечами:
— Какая разница, кто как начинал? Главное, что мы преуспели. И до сих пор живы. Как говорится, иных уж нет, а те далече, а мы с тобой — вот, сидим в простынях, как греческие патриции, и пьем себе пиво.
— Римские, — поправил Генрих.
— Что?
Боровский повторил:
— Римские патриции. И сидели они не в простынях, а в тогах.
Риневич кивнул:
— Вот именно. Кстати, экспромт: «О том, что мы сидели в тогах, покажут в пятницу в „Итогах“. — Он улыбнулся своей шутке и спросил Генриха: — Как тебе?
— Здорово, — кивнул Боровский. — Родись ты на десять лет раньше, стал бы поэтом.
Риневич хмыкнул:
— Я и в своей шкуре неплохо себя чувствую.
Он допил пиво, затем протянул руку и достал из холодильника новую бутылку.
— И вообще, Геня, кончай гнать негатив. Я же знаю, ты человек необидчивый. Да и членами меряться нам с тобой не пристало, мы ведь друзья со школы, чего нам делить?
Ответить Боровский не успел. Тихо скрипнула тяжелая дубовая дверь, и в предбанник вошел красный, распаренный, приземистый и толстый человек с растрепанными рыжеватыми волосами и рябоватым лицом.
— О! — воскликнул, завидев его, Риневич. — А вот и наш Лось!