Турецкий, до сих пор глядевший на Ласточкина строго и холодно, поняв, в каком положении находится обвиняемый, решил сменить гнев на милость и заговорил с ним нарочито вежливым и мягким голосом:
— Как вы уже знаете, Антон Павлович, я веду дело об убийстве бизнесмена Риневича.
— Да, да, я в курсе, — кивнул Ласточкин.
Турецкий сдвинул брови и заговорил серьезно, вдумчиво и веско, как — в представлении большинства обывателей — и должен говорить строгий, но справедливый и мудрый следователь:
— У меня есть основания считать, что убийство Риневича связано с другими делами. В том числе и с вашим. Не стану вдаваться в объяснения, это отнимет слишком много времени. Скажу лишь, что я не уверен, что вы замешаны в тех преступлениях, которые вам вменяют в вину. И если мне удастся разобраться во всех этих делах, возможно, я смогу вам помочь.
Губы Ласточкина тронула слабая улыбка:
— Это было бы чрезвычайно любезно с вашей стороны. Но я не уверен, что у вас получится. Механизм подавления уже запущен, и тягаться с ним — пустая трата времени.
— Я думал, у бизнесменов вашего масштаба должна быть железная воля, — заметил Турецкий. — А вы что-то рано сдались.
— Воля-то у меня есть, — со вздохом ответил Ласточкин. — Но она не рассчитана на то, чтобы бороться с репрессивными органами. В конце концов, я не диссидент, не революционер и не правозащитник. Я могу составить бизнес-план и подсчитать возможную прибыль, но я не готов отстаивать свои интересы на баррикадах.
Турецкий прищурился:
— Что вы имели в виду, когда сказали, что механизм уже запущен?
— Все, что связано с «Юпитером» и Боровским. Его обложили, как волка. А флажками стали мы — его бывшие коллеги и партнеры.
— Расскажите мне все, что вы знаете об отношениях Риневича и Боровского, — попросил Турецкий.
— Ну, Генрих и Олег с самого детства… — начал было Ласточкин, но Турецкий остановил его жестом:
— Только не говорите мне, что они дружили с детства и занимались общим бизнес-проектом. Я не хочу ничего слышать про их дружбу. Я хочу знать, кому было выгодно столкнуть их лбами? И что могло заставить их вступить друг с другом в схватку?
Лицо Ласточкина стало задумчивым.
— Вы… Простите, запамятовал, как вас по имени-отчеству?
— Александр Борисович.
— Александр Борисович, вы задали мне сложный вопрос. Я практически не участвовал в подготовке проекта по объединению «Юпитера» и «Дальнефти». Но знаю, что объединение это сулило обоим компаниям большие выгоды.
— Это вы про нефтепровод в Китай? — уточнил Турецкий.
— В том числе, — кивнул Ласточкин. — Перспективы открывались вполне глобальные. Если бы эта четырнадцатимиллиардная сделка состоялась, то объединенная компания стала бы четвертой по величине в мире и соответственно стала бы обладать колоссальным политическим весом. Не уверен, что это могло понравиться представителям государственной власти.
Ласточкин вдруг побледнел, покосился на дверь кабинета, в котором проходил допрос, и сказал, понизив голос:
— Александр Борисович, вы должны понять, я никого не обвиняю. Это всего лишь мои предположения.
— Я понимаю, — кивнул Турецкий. — Но каким образом все это могло отразиться на взаимоотношениях Боровского и Риневича? Ведь, исходя из ваших слов, получается, что они должны были сплотиться еще теснее перед лицом общей опасности. Опасности, исходящей от наших российских властей.
— Так-то оно так, но… — Ласточкин еще больше понизил голос. — Дело в том, что наше государство умеет действовать не только грубо и в лоб, оно умеет действовать тонко и умно. В тандеме Боровский — Риневич их больше всего не устраивал Боровский. Собственно, явная опасность для наших властителей исходила только от него. Последние месяцы Генрих Игоревич находился в открытой оппозиции Кремлю. Тогда как Риневич никогда против власти не выступал. Наоборот, он всегда давал понять, что он — лицо послушное и готовое прийти на помощь, если того потребует Кремль. Понимаете? Уверен, что Генриху это не нравилось.
— Думаете, между ними могли возникнуть разногласия на этой почве?
Ласточкин пожал плечами:
— Не знаю, как насчет разногласий, но они… — Антон Павлович показал пальцем на потолок, — …вполне могли на этом сыграть. Риневич был человеком чрезвычайно амбициозным. Мне кажется, он всегда втайне завидовал Боровскому. Тот был не только богаче Риневича, но и умнее, и интеллигентнее. К тому же… — Ласточкин замолчал, словно не решался заговорить о чем-то очень деликатном.
— Продолжайте, — властно потребовал Турецкий.
Ласточкин, немного смутившись, продолжил:
— У Боровского есть красавица жена. И мне кажется… повторяю, мне кажется, что Риневич был к ней неравнодушен. Свечку я ни над чьей постелью не держал, поэтому утверждать не берусь.
— Н-да, жена у Боровского действительно красивая, — признал Александр Борисович.
— Вы ее видели, да? — Ласточкин прикрыл глаза и с улыбкой покачал головой: — Это не женщина, это жар-птица! Риневич, помнится, так и говорил: «Ты, Геня, настоящий счастливчик — поймал жар-птицу. Но сумеешь ли ты ее удержать — вот в чем вопрос!»
— И что отвечал на это Боровский?
— Да ничего. А что он мог ответить? Мне кажется, ему слова Риневича льстили.
— Как вы думаете, жена Боровского могла изменить ему с Риневичем?
Во взгляде Антона Павловича мелькнула неприязнь.
— Александр Борисович, прошу вас, увольте меня от предположений на этот счет, — холодно ответил он. — Я и так рассказал вам больше, чем следовало. В том смысле, что из области фактов невольно перешел в область грязных слухов и домыслов. Больше мне нечего вам сказать.
— Уверены?
— На все сто.
После беседы с Ласточкиным Александр Борисович позвонил жене Боровского — Ляле. Однако ее телефон молчал.
Глава одиннадцатаяТени из прошлого
Вечер выдался теплый. Машину Александр Борисович сдал в ремонт, поэтому ближайшие три дня ему предстояло передвигаться с работы и на работу исключительно на собственных ногах и с помощью общественного транспорта. Турецкого это не сильно огорчило. Он любил прогуливаться пешком: во время пешей прогулки в голову часто приходили интересные мысли. К тому же всегда была возможность зайти в магазин, купить бутылочку пива и выпить ее по дороге домой.
Однако в этот вечер Александру Борисовичу не суждено было насладиться одинокой раздумчивой прогулкой. Едва он вышел на улицу и отправился по Столешникову переулку в сторону Тверской, как к нему подошла молодая темноволосая женщина с симпатичным, однако несколько смущенным и растерянным личиком.
— Простите, вы ведь Турецкий?
Александр Борисович оглядел ее снизу доверху и лишь затем ответил:
— Да, я Турецкий. А с кем имею…
— Простите, что не захотела прийти к вам в кабинет, — не дала договорить ему незнакомка, нервно теребя в пальцах носовой платок, — поскольку ваше здание действует на меня угнетающе.
— Бывает, — отозвался Александр Борисович. — Простите, а откуда вы знаете, что я — Турецкий? Мы с вами встречались раньше?
Женщина улыбнулась:
— Нет, не встречались. Но я видела вас по телевизору. Вы давали интервью. Правда, все ваше интервью состояло из нескольких слов, но я вас хорошо запомнила.
Турецкий вспомнил, как с неделю назад у проходной Генпрокуратуры к нему пристали телевизионщики.
— Господин Турецкий, как продвигается расследование убийства бизнесмена Олега Риневича? И продвигается ли оно вообще? — прижав его к стене микрофоном, визгливо приставал журналист.
— Хорошо продвигается, — хмуро ответил Александр Борисович, чувствуя раздражение от одного только вида направленной на него видеокамеры.
— У вас уже есть версии, почему это произошло?
— Есть.
— Вы можете поделиться с нами?
— Только после окончания следствия, — отрезал Турецкий.
— А что, если…
— Извините, мне пора.
Еще некоторое время журналист бежал рядом с Турецким, но затем, не получая ответов на свои вопросы, отстал с выражением крайнего разочарования на лице.
При воспоминании об этом «интервью» Турецкий досадливо поморщился. Смазливая брюнетка протянула ему руку в тонкой лайковой перчатке.
— Меня зовут Дина Друбич. Мы с Аликом… то есть с Олегом Риневичем были близкими друзьями.
Турецкий пожал протянутую руку и уточнил:
— Насколько близкими?
— Мы были любовниками, — нервно объяснила брюнетка.
Александр Борисович взглянул на женщину с любопытством.
— Значит, вы хотите со мной поговорить… — задумчиво сказал он.
Брюнетка кивнула:
— Да, хочу. Простите, что не пришла раньше. Я не могла прийти. Понимаете, мы с Аликом расстались полгода назад, и расстались очень плохо. Почти ненавидя друг друга. За эти месяцы мы стали друг другу совсем чужими. Когда я узнала, что он погиб, я испытала гадкое и подлое чувство… — Женщина потупила взгляд, и они некоторое время шли молча. — Знаете, что-то вроде торжества. Дескать, наконец-то он поплатился за все страдания, которые мне принес. Но чем больше проходило времени, тем меньше ненависти я чувствовала. В конце концов, за то время, пока мы общались, он принес мне не только страдания. У нас было много счастливых моментов.
— Да, я понимаю, — сказал Турецкий и указал на скамейку рядом с памятником Юрию Долгорукому: — Давайте присядем, ладно?
— Давайте, — согласилась женщина.
Они сели. Дина достала из сумочки пачку «Вог», вытряхнула сигаретку и сунула ее в ярко накрашенные губы. Затем достала зажигалку и несколько раз безуспешно крутанула колесико — пламени не было.
— Черт! — яростно ругнулась она. Потом повернулась к Турецкому: — Простите, у вас не будет…
Но Турецкий уже поднес к ее сигарете зажигалку. Дина прикурила, кивнула и сказала:
— Спасибо. Я редко курю. Только когда волнуюсь. Вот как сейчас.
Турецкий тоже закурил, затем молча и выжидательно посмотрел на Дину.