— Пошел отсюда вон, мент. Убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не приказал своим ребятам спустить с тебя шкуру.
Лицо Турецкого напряглось, под смуглой кожей заходили желваки, в глазах сверкнули искры сдерживаемой ярости. Он поднялся с кресла, пару секунд постоял молча, затем усмехнулся и сказал:
— Разговор еще не окончен, Аркадий Владимирович. Но продолжать его мы будем у меня в кабинете. До скорого свидания.
Затем повернулся и пошел к двери.
— Подождите! — окликнул его олигарх.
Александр Борисович остановился и обернулся.
— Вы правильно сделали, что стали копаться в прошлом, — сказал Лось. — Но, выражаясь грамматически, вы не в том месте поставили ударение. Да, драка была. И травму я получил. К сожалению, к врачу я обратился слишком поздно. Дурак был, думал — само пройдет. Но, уверяю вас, Турецкий, Риневич помер не из-за той старой драки. У вас слишком замылился взгляд, вы не видите очевидного.
Турецкий пожал плечами и взялся за ручку двери.
— И не думайте под меня копать! — крикнул ему вслед Лось. — Вы не сможете ничего доказать! Слышите? Вы — мелочь! Сошка, которую я могу раздавить в любой момент!
Александр Борисович вышел из комнаты.
«За что же все-таки Боровский убил Риневича? И почему сделал это так публично, поставив тем самым крест не только на своей карьере, но и на своей жизни? Значит, на кон было поставлено что-то, что стоило гораздо дороже карьеры и жизни. По крайней мере, для Генриха Боровского. Но что? Что это могло быть?»
Турецкий остановил машину у светофора.
Какая-то смутная мысль вертелась у него в голове, не находя внятного выражения. Даже не мысль, а лишь намек на мысль, ощущение того, что ответ на мучивший его вопрос находится где-то совсем рядом. Но ухватить это ощущение, поймать его, зафиксировать и превратить в четкую и ясную мысль ему никак не удавалось.
Зажегся зеленый свет. Турецкий тронул машину, и тут в кармане у него зазвонил телефон.
— Алло! — раздался в трубке юношеский баритончик Мишани Камелькова. — Александр Борисович, здравствуйте! Слава богу, я до вас дозвонился! Вы еще не в курсе?
— В курсе чего? — осведомился Турецкий.
Камельков кашлянул и ответил, понизив голос:
— Боровский повесился.
Турецкий почувствовал, как вспотела ладонь, сжимающая трубку.
— Как — повесился? — переспросил он.
— На тряпке какой-то. К койке ее примотал и… Да вы не волнуйтесь, он не насмерть. Слава Богу, вовремя вытащили. Мы вас разыскивали, но у вас телефон был заблокирован.
— Черт! Где он?
— Боровский-то? В лазарете, где ж ему еще быть? Ни с кем не разговаривает, молчит и все время таращится в потолок. Александр Борисович, у вас номер мобильника его жены есть? А то по домашнему прозвониться не можем, никто трубу не берет.
— Не знаю, поищу.
— Ну тогда сами ее и известите, о’кей? Вы сейчас в лазарет?
— Да.
— Ясно. Только врачи к нему пока не пускают. У него там что-то с голосовыми связками. И шок еще не прошел. Хотя вас, может быть, и пустят. Меркулову позвоните, он вас тоже искал.
— Хорошо.
— Да, кстати, — вновь затараторил Камельков, — я обогатил ваш список еще восемью фамилиями.
— Какой список? — не понял Турецкий.
— Ну, список армейских друзей Боровского. Тех, которые на фотографиях. Приедете — покажу. Ладно, до связи!
— Постой… А имя третьего… того, который стоит на снимке с Боровским и Риневичем… худой паренек с большими глазами… ты его узнал?
— Третьего? Да, узнал. Это Розен. Леонид Розен. С ним вообще какая-то чертовщина творится. Два года назад он пропал.
— Как пропал?
— А так. Уволился с работы, продал квартиру и отбыл в неизвестном направлении. С тех пор никто из его знакомых и родственников ничего о нем не слышал. Я, конечно, продолжу поиски, но пока…
— Ладно, Мишань, я понял. Сейчас мне некогда, приеду — договорим.
Александр Борисович отключил связь и сунул телефон в карман. Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы прекратить разброд в голове, вызванный внезапным вмешательством Камелькова с его жутким известием, и собрать мысли воедино.
Значит, Боровский пробовал повеситься. Этого и следовало ожидать. Он один знает тайну, и тайна эта такого свойства, что хранить ее невыносимо. И рассказать о ней никому нельзя. И снова у Турецкого возникло ощущение, что он приблизился к разгадке.
Турецкий вновь и вновь прокручивал в голове слова Лося:
«Вы правильно сделали, что стали копаться в прошлом. Но, выражаясь грамматически, вы не в том месте поставили ударение. Да, драка была. Но, уверяю вас, Турецкий, Риневич помер не из-за той старой драки. У вас слишком замылился взгляд, вы не видите очевидного…»
Что имел в виду Лось, говоря об «очевидном»? И почему стоило копаться в прошлом, если Лось был ни при чем. Кого нужно искать? Что за тень настигла Риневича и Боровского из прошлого? Кто отбросил эту тень? И как сумела эта загадочная тень поссорить двух лучших друзей, превратив их в непримиримых врагов?
На повороте невесть откуда взявшийся «мини-ровер» лихо подрезал машину Турецкого. Александр Борисович собрался было отпустить пару ласковых слов в адрес безголового лихача, но тут он заметил, что за рулем сидит девушка, и сдержался. Привычка щадить нежные женские уши от смачной русской похабели взяла верх.
Внезапно Турецкий вспомнил, что нужно дозвониться до жены Боровского, Ляли, и рассказать ей об отчаянном поступке ее мужа. Домашний телефон ее молчит. Где же достать номер ее сотового? Стоп. Да ведь номер-то у нее был совсем легкий. Что-то связанное с годом рождения Боровского…
Турецкий напряг память. «Оператор у меня тот же, что и у вас. И сам номер легко запомнить. Первые три цифры — год рождения Генриха. Четыре другие — дата начала Второй мировой войны», — вспомнил он слова Ляли.
Ну вот, номер известен. Теперь главное, чтоб она соизволила взять трубку.
Тут мысли Турецкого перескочили на слова Мишани Камелькова. Имя третьего парня с фотографии — Леонид Розен — наводило на какое-то воспоминание, но вот на какое? Что-то связанное с Риневичем. С его словами о призраке, о тени из прошлого…
Александр Борисович припомнил детали своего разговора с Диной Друбич. Риневич сказал ей что-то такое об этом призраке. Он как-то обозвал его… Розовый бутон, так, что ли? Или «розовый бутончик»?.. Точно! «Розовый бутончик» — вот как Риневич обозвал эту тень из прошлого.
Розовый бутончик. Леонид Розен.
Александр Борисович вспомнил лицо Леонида Розена, которое он видел на фотографии. Помнится, оно тогда показалось ему странно знакомым. Так-так… Стало быть, следы Розена теряются два года назад. А что такого важного произошло в жизни Риневича или Боровского два года назад?
И в тот момент, когда обогнавшая Турецкого «мини», дергаясь, как паралитичка, и прижимаясь сверх меры к обочине, наддала газу и стала отрываться, Александра Борисовича вдруг осенило. Мысль была такой дикой и такой невообразимой, что он вжал тормозную педаль и, поморщившись от отчаянного визга покрышек, остановил машину.
— Вот черт! — воскликнул Александр Борисович и в приливе эмоций шлепнул себя по лбу ладонью. — Какой же я идиот! Вот она — очевидная вещь!
Теперь он точно знал, с кем ему нужно встретиться.
Как показалось Турецкому, со времени их последней встречи Ляля Боровская стала еще красивей. Те же каштановые волосы, те же огромные золотистые глаза, из которых, похоже, исходило сияние, те же чувственные губы, созданные для поцелуев, а не для слов.
Она молча посторонилась, впуская его в просторную прихожую.
— Почему вы не берете трубку? — спросил Турецкий.
Ляля растерянно улыбнулась:
— После того как забрали Генриха, я отключила телефон. Мне так легче… когда ни с кем не нужно разговаривать.
Александр Борисович сурово прищурился:
— Вас больше не интересует судьба вашего мужа?
— Он запретил мне навещать его. Сказал, что не хочет, чтоб я видела его… таким. — Ресницы Боровской дрогнули, и она добавила: — Зверем, посаженным в клетку. — Ляля сделала над собой усилие и вновь улыбнулась: — Что же мы стоим в прихожей? Проходите в комнату. Вы ведь пришли со мной поговорить, а не просто повидать меня, правда?
— Правда.
Они прошли в гостиную.
Усевшись в кресло, Турецкий поразмышлял с полминуты, с чего ему лучше начать (все это время Боровская молча смотрела на него, ожидая, пока он заговорит), и наконец сказал:
— Расскажите мне, что произошло между вашим мужем и Риневичем за день до того, как Риневич был убит.
— А почему вы думаете, что между ними что-то…
— Розовый бутончик, — сказал Турецкий.
Ляля вздрогнула и посмотрела на Александра Борисовича расширившимися глазами:
— Простите, что вы сказали?
— Я сказал «розовый бутончик», — вновь перебил ее Турецкий. — Мне кажется, вам давно пора все мне рассказать. Вашего мужа может спасти только правда. Чего бы она вам обоим ни стоила.
Ляля нервно прикусила губу. В глазах ее появились тревога и сомнение. Видно было, что принять решение ей очень непросто.
— Генрих защищает вашу честь, — сказал Турецкий. — И его можно понять. Но не думаю, что ваша честь слишком сильно пострадает, если вы мне все расскажете. Ваша проблема надуманная. Даже если то, о чем вы мне расскажете, вызовет кривотолки и сплетни… — Александр Борисович пожал плечами. — Что ж, любая шумиха рано или поздно утихает. Подумайте об этом, Ляля. На одной чаше весов — людская молва, на другой — жизнь вашего мужа. Вы должны принять решение, и принять его прямо сейчас. Что для вас важнее?
Ляля тяжело, прерывисто вздохнула.
— Хорошо, — хрипло сказала она. — Я расскажу вам… Если это поможет Генриху, я расскажу вам все. В тот вечер Риневич заехал к нам в гости… сюда, в нашу городскую квартиру. Но Генриха не было дома, он припозднился на работе. Тогда Риневич решил подождать Генриха. Мы были в квартире вдвоем. И… — Ляля приложила пальцы к вискам, словно у нее внезапно заболела голова. — И он был пьян…