— Итани! — рявкнул Мухатия-тя. — Спускайся, да поживей!
Ота, задыхаясь в жаре и темноте под самой складской крышей, схватился за боковины лестницы и съехал на руках вниз. Мухатия стоял в широком дверном проеме, впускающем свет и шум улицы. Выражение лица у надсмотрщика было кислое, но с каким-то необычным оттенком — нетерпением, может быть, или любопытством. Ота встал перед ним в позе исполненного долга.
— Тебя вызывают в Дом. Уж не знаю, чем ты им пригодишься.
— Понял, Мухатия-тя.
— Если это твоя подружка придумала, чтобы оторвать тебя от работы, я все равно узнаю.
— Ну, пока не схожу, не выясню, — заметил Ота с привычной улыбкой, а сам подумал, что никогда еще не улыбался так неискренне. Мухатия-тя немного смягчился и махнул Оте, выпроваживая его за дверь.
— Эй! Итани! — окликнул знакомый голос. Каймати. Ота обернулся. Старый приятель толкал к двери склада тележку, но остановился перевести дух, подперев тяжесть коленями. — Расскажешь потом, а?
Ота изобразил согласие и вышел. «Это только кажется, — говорил он себе, шагая по улицам, — что на меня глазеют. С какой стати целому городу замечать, что я есть, судить обо мне? Обычном грузчике в целом городе себе подобных?» Но уговоры никак не меняли его настроения. Скорбный торг прошел неудачно. Лиат досталось, Маати — тоже. Два дня он не видел ни ее, ни его. Комната Лиат в Доме Вилсина пустовала, а у поэта было слишком людно — какое там зайти в гости. Приходилось довольствоваться слухами улиц и бань.
Андат якобы вырвался на свободу, убил мать и ребенка; ребенок на самом деле был от поэта — нет, от хая — или, что невероятней всего, от самого андата; поэт совершил самоубийство, был убит хаем или пал от руки андата; поэта сразил душевный недуг; сошла с ума мать… Домыслы растекались во всех направлениях, как кровь, пролитая в воду. Какие только ни ходили легенды — даже правдивые, незаметные в общей массе, — и на каждом углу Сарайкета их плодили и множили.
Ночью Ота спал плохо и проснулся не отдохнувшим. Теперь он быстро шел по улицам, а послеполуденное солнце давило на спину так, что пот лился ручьем.
Лиат он увидел еще издали, перед Домом Вилсина, и узнал по силуэту, прочел изможденность в ссутулившихся плечах. На ней было траурное облачение. То ли это платье, в котором она вела церемонию, или новое, по случаю свежего горя, он не знал. Увидев его, Лиат пошла навстречу. Ее глаза потухли, лицо побледнело, в губах не было ни кровинки. Она без слов упала к нему на грудь. Со стороны, конечно, это смотрелось странно — не подобало грузчику обнимать распорядительницу, прижимаясь ко лбу щекой, да еще посреди улицы. Да и сомнительное удовольствие в такую жару. Лиат же так крепко стиснула его, что он почувствовал, как тяжело она дышит.
— Что случилось, любимая?
Лиат только покачала головой. Ота погладил ее распущенные волосы и стал ждать. Наконец она, судорожно вздохнув, разжала объятия, только руку не отпустила. Да он и не стал отбирать.
— Идем ко мне, — сказала Лиат. — Там можно поговорить.
В Доме Вилсинов царило уныние. Люди спешили по делам, словно ничего не произошло, но всеобщее напряжение давало о себе знать. Лиат молча провела Оту к себе, толкнула дверь комнаты и затащила в полутьму. На кровати лежал кто-то худой и очень знакомый, в коричневом платье. При виде вошедших он сел и протер глаза.
— Ота-кво? — спросонья проговорил Маати.
— Он пришел сегодня утром, тебя разыскивал, — пояснила Лиат, отпустив наконец руку Оты и сев за стол. — По-моему, он ничего не ел и не пил с самой церемонии. Я привела его сюда, дала яблоко и воды, положила спать и послала гонца к Мухатии-тя.
— Прости, — сказал Маати. — Я не знал, где тебя искать, и решил, что Лиат-тя…
— Нет, ты хорошо придумал, — уверил его Ота. — Как видишь, я здесь. Так что же случилось?
Маати потупился, за него начала Лиат. Ее тон был суров, как камень, и столь же безрадостно сер. Она вполголоса рассказала, как все было: как переводчик Ошай, действуя по указке андата, провел ее, а поплатились Мадж и ее ребенок. Маати продолжил рассказ: поэт занемог, почти не ест, не пьет и лежит, не вставая. А рассерженный хай запер Бессемянного в ящик.
Ота выслушивал подробность за подробностью, жалобу за жалобой, и на сердце у него становилось все тяжелее. Лиат прятала глаза, и ему захотелось побыть с ней наедине, обнять ее, а Маати мешал. «Хотя ему и уйти-то некуда, — спохватился Ота. — Нет, так правильнее всего». Маати договорил и затих. Ота понял, что тот от него чего-то ждет. Какого-то решения.
— Значит, он сознался, — задумчиво проговорил Ота. — Бессемянный. Перед хаем.
Маати ответил утвердительной позой.
— Почему? Не мог же он подумать, что сломит этим дух Хешая-кво? Что сумеет освободиться?
— Конечно, мог! — отрезала Лиат. Маати не стал спешить с утверждениями и после некоторого раздумья покачал головой.
— Бессемянный ненавидит Хешая, — сказал он. — Всему виной ошибка в поэме. Или не ошибка, а скорее неотъемлемая часть. Андат наверняка знал, как навредить Хешаю, потому и затеял скорбный торг.
— Хешаю? — вскричала Лиат. — Навредить Хешаю? А как же Мадж? Уж она-то ничем не заслужила этого горя! Ничем!
— Бессемянному… это было неважно, — сказал Маати.
— И что же, Хешай его развоплотит? — спросил Ота. — План удался?
Маати изобразил позу, говорящую, что он ничего не знает и ему очень жаль.
— Он совсем плох. И я не знаю, как на нем скажется заточение Бессемянного…
— Да кому какое дело? — бросила Лиат. В ее тоне звучала горечь. — Какая разница, страдает Хешай или нет? Да хотя бы и страдал! Ведь следить за андатом — его работа. Если он только и делает, что пьет и шляется по веселым домам, туда ему и дорога! И судить надо его!
— Дело не в этом, милая, — сказал Ота, глядя по-прежнему на Маати.
— Нет, в этом, — стояла на своем Лиат.
— Когда поэт стареет и умирает или кончает самоубийством, андат освобождается. Если только…
— Я еще не готов, — сказал Маати. — По правде говоря, я и живу-то здесь совсем недавно. Ученик поэта должен годами состоять при учителе, прежде чем пытаться принять его бремя. И даже тогда не всякий бывает на это способен. Может, я вообще не смогу удержать его.
— А ты попробуешь?
Маати ответил не сразу и еле слышно.
— Если я провалюсь, расплата будет суровой.
— А что за расплата? — спросила Лиат.
— Не знаю. Смотря чего потребует андат. Единственный способ выяснить — потерпеть неудачу. Скорее всего, платить придется своей жизнью. Но… я могу попробовать. Если больше будет некому.
— Это же безумие, — произнесла Лиат, оглядываясь на Оту в поисках поддержки. — Так нельзя! Все равно, что просить человека спрыгнуть с крыши — вдруг полетит!
— Выбора не остается. Успешные воплощения случаются редко. И пробуют-то немногие. Бессемянного просто некем будет заменить, а если будет, неизвестно, насколько это поможет торговле хлопком, — сказал Маати. Вид у него был бледный и нездоровый. — Если некому будет занять место поэта, долг обяжет меня…
— Вовсе не обязательно. Если посчастливится, до этого не дойдет, — перебил его Ота. — Может, найдется другой поэт, более пригодный для такой задачи. Или другой андат, который сможет взять на себя роль Бессемянного, если…
— Можно связаться с даем-кво, — вмешалась Лиат. — Он наверняка найдет выход.
— Я не могу поехать, — ответил Маати. — Не бросать же Хешая-кво одного.
— Напиши ему, — предложила Лиат. — Пошли гонца.
— Справишься? — спросил Ота. — Расскажи ему обо всем: о скорбном торге, о Бессемянном, о приговоре хая. О том, чего опасаешься. И так далее.
Маати кивнул.
— Скоро? — спросил Ота.
— Могу к завтрашнему утру.
Ота зажмурился. Тяжелое предчувствие сжало внутренности, руки задрожали, словно он вот-вот ударит или примет удар. Кому-то придется доставить письмо, но не Маати. Значит, поедет он. Ответ лежал перед ним, как давно принятое решение.
Перед ним всплыло лицо Тахи-кво, а с ним вместе — память о школе, ее холодных, унизительных днях и ночах, пустоте и жестокости, кратком, но запомнившемся чувстве успеха. В нем снова закипела ярость, будто все это время она тихо копилась, а сейчас полезла через край. Кому-то нужно отправиться к даю-кво, и он, Ота, готов к новой встрече с ним.
— Приноси письмо сюда, в комнату Лиат. В эту пору всегда уходят корабли до Ялакета. Думаю, где-нибудь да найдется лишняя койка.
— Никуда ты не поедешь! — отрезала Лиат. — Нельзя. У тебя договор…
Ота открыл дверь и отошел в сторону, провожая Маати позой признательности и обещания.
— Ты уверен? — спросил Маати.
Ота кивнул и отвернулся. Они с Лиат остались наедине. Комната снова погрузилась в полумрак.
— Тебе нельзя ехать, — повторила Лиат. — Ты нужен мне здесь. Кто-то должен меня поддержать. В том, что случилось с Мадж, с ее ребенком… виновата я. Я это допустила.
Он склонился к ней, погладил по шелковистой щеке. Она взяла его руку в ладони и прижала к груди.
— Я должен. Не только ради Маати. Там осталось мое прошлое. Так будет правильно.
— Она постоянно плачет. Со слезами ложится, со слезами встает. Я ходила ее навестить, когда меня выпустили. Она первая, к кому я пошла. Только увидела ее, и сразу вспомнила, какая она была раньше… Я-то думала, она черствая. Думала, ей все равно. Ничего не замечала.
Ота опустился на колени, обвил ее руками.
— Ты ведь едешь… — прошептала Лиат, — не из-за меня, да? Не потому, что хочешь от меня отделаться?
Ота сел, голова Лиат легла ему на плечо. Его ум работал где-то на подмысленном уровне: просчитывал, что нужно сделать и в какой последовательности. Ота погладил Лиат по волосам — гладким, как вода.
— Конечно, нет, любимая.
— Однажды ты станешь великим человеком. Я знаю. А я просто дурочка, которая не может отличить чудовищ вроде Ошая от… Боги!.. Ведь я даже ничего не заподозрила. Как слепая была…