– Вернись к семье, – отец аккуратно пригладил ткань моей перчатки. – Малышка Сильвия плохо спит…
Но никакие слова и улыбки не изменят того, что произошло.
– Я всегда со своей семьей, – я сжала его руку крепко-крепко и боковым зрением приметила, как он поморщился. – В те дни, когда гуляю с вами в саду. В те дни, когда не разгибаю спины, сидя за бумагами в кабинете. Когда слежу за ссудами, продолжаю наш род и высылаю золото гувернерам, нянюшкам и стряпухам. Когда дважды в году посещаю могилу матери и думаю, сколь скоро мы все окажемся закопаны рядом, пока эти мерзавцы…
– Сьюзи, – выдохнул он, – мы не сможем ее вернуть, и если торопиться…
– Знаете, папа, – я сказала громче, – я часто думаю, как она там. Брошенная в ледяном гробу, под землей, среди корней поланских яблонь, на самом теплом холме Крига.
– Прошу тебя…
– Будь она жива, о чем бы думалось ей, когда убийцы ходят на свободе, грозят ее роду, а любящий муж предлагает забыться. О, должно быть, ей было бы очень горько, – я смотрела мимо отца, прямым взглядом вдоль тропы. – Но откуда же нам знать правду, когда она так давно мертва?
– Сьюзи…
– Да и положено ли мне волноваться о Дане Коул, ведь мертвецы не считаются частью нашего рода…
– Сьюзан!
Он крикнул так громко, что я разжала хватку. Отец с видимым усилием обогнал меня, преградил путь, потянулся руками к моей голове. Я позволила ему дотянуться, чуть наклонившись вперед. Он пригладил большими пальцами мои щеки.
– Прошу, услышь меня, моя девочка. – Под его носом скопилась влага. – Я не готов потерять еще и тебя.
Я склонила голову еще ниже, не в силах встретиться взглядом.
– Дай мне слово, что не наделаешь глупостей. Доверься мне. – Он высоко поднял брови, и его лицо сделалось чуть моложе. – Нам больше ничего не грозит. Ну? Иди ко мне.
Он широко развел руки, и я резко обняла его. Оттого что боялась, что он может упасть без опоры. Оттого как сильно скучала последние полгода. Оттого что хотела скрыть слезы, в этот раз – настоящие.
– Да, отец.
Жалость – точно яд. Уничтожит нас двоих.
Когда отца посадили в карету и отправили по главной улице Привозов, я подозвала Вуда. Мы стояли и провожали экипаж взглядом. Крохотный коробок из дуба уменьшился, потемнел и скрылся за домами гильдий. Охранники отца разбрелись кто куда – пить, гулять, веселиться. Вот и все, что волнует псов. Я тихо спросила:
– Скажи-ка, в Красных горах еще верят в чудеса?
Горец провел языком за щекой, в остальном на его лице не дрогнул ни один мускул. Может, горцы не мерзнут, потому что они уже отмороженные.
– Как и везде, – он дернул плечами.
– Если подумать, какова вероятность того, что Льен убила саму себя?
Вуд дернул плечами вновь:
– Не видал еще такого, м-леди.
– А если бы произошло что-то крайне необычное? Допустим, некое чудо?
Горец посмотрел мне в глаза. Должно быть, подумал, что я рехнулась.
– Не видал такого, – упрямо ответил он.
Если уж отмороженный горец сомневается в чудесах, с чего бы я должна в них верить? Пусть десять могильщиков соберутся передо мной и все заявят, что Льен покончила с собой. Или вовсе – что старуха жива. И что небо ночью – красно-зеленое, а не черное.
– Верно. Разговоры о чудесах – это ширма лжи, – скривилась я и подняла плечи выше, чтобы согреть шею. – Куда охотнее я поверю, что кому-то выгодно морочить мне голову.
Признаться, даже последний остолоп надеялся обхитрить семейство Коул. Не на серебряк, так хоть на медянку. Я посмотрела на Вуда. Тот молчаливо ждал, словно пустой кувшин, пока его не наполнят чем-нибудь полезным. Не найдут ему применение.
– Собери всех, как условились. К вечеру у нас будет много работы.
– Всех?
Я кивнула на тот случай, если горец оглох.
– А когда соберешь, проверь, есть ли на ком-либо символы, метки, странные шрамы…
– Мне платят не за это.
– О, боги, – поморщилась я. – Я заплачу вдвойне за все старания, а может, и втройне, если ты наконец поторопишься и перестанешь мозолить мне глаза!
Вуд недолго думал. И никогда не обижался, если речь шла о деньгах. Неумело поклонившись, он с воодушевлением отправился вверх по улице. Туда, где его не ждали лжецы, решившие потягаться с семейством Коул.
Тусклый огонек плясал, отбрасывая длинные тени. Изломанные, тревожные, они бесновались под потолком и у самых ног, переплетались в ложной страсти. Ветер не проникал так глубоко под землю и потому не мог загасить огни. Но и теплым это место не назовешь.
В подвалах часто хранят мертвецов. Живым следовало бы об этом помнить.
– Меня зовут Сьюзан Коул, – не было нужды говорить громче: меня прекрасно расслышали.
Шестеро пленников вздрогнули. Принялись щуриться в полутьме, жевать кляпы и греметь цепями. Я обошла несущую балку, вышла на свет.
– Вы меня знаете, не так ли?
Клерк со стариком замычали.
– Или думаете, что знаете. – Я прошла вдоль ряда, глядя под ноги, чтобы не вляпаться… во что-либо. Полутьма и длинные тени. В подвалах всегда не хватало тепла и света.
Позади меня заскрипели колеса: Вуд занялся делом.
– Думаете, что я – избалованная сука, за которую все делают слуги?
Я повернулась к узникам. Клерк шумно сглотнул.
– Или, может, что я нежная и чуткая слезливая девица?
Глаза старика округлились, он судорожно принялся кивать головой. Я вскинула бровь, и согласие превратилось в отрицание: туда-сюда, подбородок от левого плеча к правому. Гант замычал. Я продолжила идти вдоль колонны узников, теперь в обратную сторону.
– Думаете, что можно солгать мне, взяв мои деньги?
Грузный клерк, который обязался докладываться о каждой монете, что проходила через мой банк. Старик, охранявший старуху Льен. Выдумщик Гант и беспризорники. Шесть оттенков лжи и предательства. Все – в одном месте.
На оголенных телах не было меток. Старые шрамы, уродливые гнездовья волос, вислые и впалые животы, спины в мелких прыщах или родинках. Ни одного символа Матери солнц. Я прошла вдоль ряда последний раз, присмотревшись к запястьям. И выдохнула. Вуд не солгал.
– Прежде чем вы начнете говорить о чести, верности, словом, лгать еще больше, чтобы выкрутиться… я вам кое-что расскажу. О том, почему вы здесь.
Пленники переглянулись. Младший противно всхлипывал. Джереми стоял за их спинами и тоже мало что понимал.
– Шесть человек поведали мне историю. Многие из вас видят друг друга впервые. – Я кивнула в сторону Ганта. – Быть может, вы пересекались на улицах Волока, кто знает? Так или иначе, слушайте.
Я потерла ладони, убирая пыль с перчаток и прогревая пальцы. Подтянула меховую накидку повыше – мех защекотал мочки ушей и подбородок. Напротив меня, закованный в цепи, стоял старший из беспризорников. Уже не такой смелый. Я заговорила:
– Взрослый мужчина, заметный издалека, как под землю провалился, оставив после себя кошель с монетами разного происхождения. Его не поймали у ворот, не нашли в городе и не видели в корчме. Провалился под землю, верно?
Взгляд перешел на Ганта, по его лбу побежала струйка влаги.
– Старуха Льен, женщина, прожившая много лет и любившая жизнь больше всех вас, вместе взятых, прикончила саму себя ударом кортика…
– Стилета, – поправил Вуд.
– Помолчи. Затем старуха легла на пол в собственной спальне и тихо истекла кровью.
Гант что-то промычал, я сделала шаг вправо, поравнялась со сторожем.
– Старик, нанятый для единственного дела – беречь нанимательницу, – ничего не услышал и не увидел, кроме юных визитеров.
Сторож Льен даже не поднял глаза: обреченный и пустой взгляд. Я занялась клерком, вернувшись на пять шагов назад.
– Огромный сундук на шесть тысяч золотых появился в Волоке, точно снег летом. Появился в городе, разоренном двухлетней войной. Ровно в тот миг, когда понадобился человеку, который растерял всех друзей и богатства.
Я шагнула вправо, к пустому месту на стене. Там не хватало самого Руфуса Венира. Теперь и все деньги банка не позволят мне приковать его в углу и задать десяток вопросов, от которых он не сможет отбрехаться.
Гант что-то промычал. Мой палец поднялся вверх.
– Старуха-самоубийца, исчезающий человек, деньги кочевников и эританцев и все богатства Волока в одном сундуке…
– Ну и история, миледи! – напряженно улыбнулся Джереми, который явно слишком долго держался, чтобы смолчать.
– Чувствуете? – Я потрогала кончик носа перчаткой. – Смердит ложью. Предательством. Чудесами.
В подвале слышался скулеж, урчание в желудке со стороны беспризорников, чавканье Вуда. Струился липкий гнусный запах пота, усиливающийся с каждой минутой. Собачий страх. Обрывки рубахи Ганта и клерка промокли от шеи и подмышек до брюха. В подвале стояла прохлада.
– Кто-то из вас уверен, что знает меня. Так скажите, чем славится семейство Коул? – Я вздернула подбородок.
«Повешениями», – сказали бы в Криге.
«Неслыханным богатством», – ответили бы разоренные графы.
«Властью, банками в городах Воснии, количеством наемников среди охраны и доносчиком в королевской спальне», – судачили бы в толпе.
«Врагами», – заметили бы сами наемники.
Узники, впрочем, ничего не могли сказать. Только мычали в кляпы.
– Мой отец говорил, что разум – главное в человеке. Поступай по уму, и все будут в достатке – я даю кучеру деньги, он отвозит меня в соседний город. Крестьянин платит господину – и живет на своем отрезке, зная, что его охраняют. Стремление к взаимной выгоде, процветанию – в нашей крови, – все слова пролетали мимо псов. Я вздохнула. – Коул – это надежная сделка. Удобный и ясный договор. Со всяким долгом можно расплатиться… тем или иным способом. Или искупить вину, – я приподняла бровь. – Потому я спрашиваю вас в последний раз. Очистите совесть. Вуд!
Горец подвинул языком что-то за щекой, обошел узников и неторопливо подкатил небольшой стол в центр комнаты. Так, чтобы всем было видно, что там.