Что же, по крайней мере, в нас не летят стрелы с крепостной стены…
– Сдохни, смрадная госпожа! – выкрикнул кто-то из толпы.
Я невольно обернулся. Малор одернула меня за рукав.
– Они не достойны вашего слуха, мой дорогой муж.
– Мгм… – я промычал, стараясь скрыть боль: от резких движений сводило все лицо.
Нет, свадьба была недостаточно пьяная – я выпил слишком мало.
У входа в храм стояли гвардейцы. Вот уж кто меньше всего рад тому, что сейчас происходит: они толкались у дверей битый час, если не больше. Кислые, измотанные службой лица. Одно из них я признал. Юный восниец с раскосыми глазами, в самом расшитом плаще…
– Ах, это вам я обязана тем, что моего мужа чуть не убили? – Малор сказала это слишком громко, и я почувствовал страшный стыд.
Лавель вытаращился на нас и слабо поклонился.
– Нет, что вы! То есть я желал сказать, миледи, что ваш муж… – он бегло посмотрел на меня, и я покачал головой, о чем тут же пожалел, поморщившись от боли. – … ваш муж обнаружил этого висельника, подельника Даррела, знаете ли. Сам, без чьей-либо помощи, и мы наконец-то прижали их, э-э…
– Рада слышать, что вы хотя бы постояли рядом. – Малор смерила его презрительным взглядом, вздернув подбородок. – Впрочем, окажись вы там ранее, Даррел не посмел бы и носа высунуть из своей норы…
Он вытянулся по струнке. Толпа снова попыталась прильнуть к стенам здания.
– Навозная мра… – надрывался кто-то позади нас, теперь голос был мужским.
– Ваш муж – герой Оксола. – Выкрикнул командир гвардии, багровея от усилий. – Вот так, миледи! Я озабочусь тем, чтобы его имя внесли в списки благодарностей, когда принц Джерон прибудет на весеннее празднество…
Мне стало дурно, я легко коснулся плеча будущей жены, направив ее ко входу. И пожалел об этом. Двери распахнулись, обнажив убранство храма. Три десятка скамей, сотня лиц. А глаз – будто целая тысяча. И все они вперились в нас. И потянулись ладони ко ртам, а рты – к ушам соседей, заработали губы. Шепот, точно рой стрекоз, зашелестел под сводами.
Скорбный лик Матери висел за спиной, под сводом. Скорбный, отчаянный: должно быть, скульпторы знали, что происходит в храмах каждый день.
– Прибыли, – подметил очень знакомый голос. Вдова Карнаух?
Я проглотил загустевшую слюну и двинулся к алтарю. Графиня не заметила заминки или сделала вид, что не заметила.
В воздухе чадило. Зависть? Ненависть? Страх? Быть может, все сразу.
Скамья за скамьей, я подмечал вдов и их фаворитов. Оплывших господ Оксола и, видимо, их слуг. На лице графини Малор появилась горделивая радость. Тут-то у священника перед алтарем и прорезался громоподобный, ясный голос:
– В этот славный день, перед ликом милосердной Матери…
Лицо разболелось еще больше, чем у костоправа. Глаза слезились, и я старался моргать как можно реже, чтобы влага под веками не потекла по лицу. Я шел и думал, что намазан белилами, как настоящая шлюха. Что Вард мог бы убить меня, там, в переулке. Но… пощадил? Выбрал спасение, попытку убраться прочь, и нас рассудил лишь случай? От этого становилось только гаже.
– Покойный господин Квинси, видели бы вы, что деется… – причитала какая-то старуха и мазала лоб.
Малор шла гордо подняв голову и безмятежно улыбалась. Будто не замечала, как на нас косились и как шептались дамы. Тонкое кружево на ее плечах походило на роскошную рыболовную сеть. Что должен сделать мужчина, чтобы получить такой улов?
Я не знал.
Мы прошли еще три ряда скамей. Малор, даже чуть прихрамывая, явно веселилась.
– Что у него с лицом? – переговаривались глухие стервы Бринс.
– Передумал, – вторая почти перебила священника.
Нет, веселья я не испытывал.
– Бедолага, – шепнул кто-то из фаворитов Гранже. Сама она пришла в ярчайшем платье – настолько броском, что ее можно было спутать с красильным ведром, – и смотрела на меня будто с вызовом. Россыпь родинок на ее лице вблизи походила на загнившие брызги крови.
У последней скамьи в спину мне бросили очередную колкость. То ли про шлюху, то ли про болезни, свойственные шлюхам. Люди, которые могли себе позволить роскошь открыто проявлять свои чувства. Торжества и церемонии предназначались для них, этих везучих ублюдков. Что же про меня? Вручение короны турнира, после которого я был вынужден бежать из Крига. Церемония Восходов на руинах взятого замка, где меня лишили награды и самоуважения. Теперь – венчание без слез счастья, под звуки сплетен и проклятий. Нет, с торжествами у меня никогда не складывалось.
Едва мы преодолели три ступени и встали перед алтарем, я постарался незаметно вытереть лицо: теплая влага потекла из носа. На пальце остался красный след. Возможно, мне следовало венчаться в доспехе и глухом шлеме, словно обожженному Эйву Теннету.
– Да будут все свидетели, – поднял священник руки к сводам, а сам даже не посмотрел на нас, читая нужные слова.
Впрочем, это было куда лучше, чем речи, произнесенные гостями.
Священник что-то приговаривал, пытался облагородить нашу церемонию упоминанием солнца, милосердной Матери и всех святых. Почти безобидная, ничего не значащая тирада. Мне ли не знать, как вольно обходятся со словами в этом краю? Как я сам нарушал клятвы, данные самому же себе…
Я аккуратно дышал ртом, почти не размыкая губ. Подставлял плечо своей будущей жене и думал лишь о том, что скоро все наконец-то закончится.
Зачесался нос. Я осторожно потянулся к лицу, и графиня чуть сжала плечо. «Лучше не трогать», – говорил ее жест. Сложная задача. Мне казалось, что вот-вот снова пойдет кровь.
Куда бы я ни сунулся, везде оставался кровавый след.
– Здесь, в этом святилище, все мы равны перед солнцем. Небо слышит, небо видит наши помыслы, чистоту нравов…
Я поднял глаза к своду: через витраж пробивались тусклые цветные лучи.
«Слышит и видит?» – я старался не улыбаться.
Можно вернуть все, как было до Крига? Я не хочу видеть чертов Волок во снах. Гребаные флаги, мечи, бригантины, пьющие капралы, мертвые дети… Видит небо, я не умею прощаться, но теперь совершенно готов. Прямо сейчас, как можно скорее.
Священник опасливо покосился на мое лицо и тут же опустил взгляд.
– Дает ли согласие перед светлым ликом Матери Лэйн Тахари, первый мечник Крига, – на этих словах я снова потянул руку к лицу, и Малор снова сжала пальцы на предплечье.
Наконец-то!
– Да…
– Рано, – шепнула Малор.
– …что будет верен ей от сих пор до самой своей смерти и никогда не посмеет…
Пытка продолжилась. Священник торжественно зачитывал клятву за клятвой: про здравие и долг, верность и честь – слова, которые всерьез в Воснии не осмелился бы сказать и последний лжец.
Глаза нещадно слезились, толпа шепталась все громче, полагая, что ничего не слышно за громоподобным голосом служителя храма. Малор держала меня так крепко, точно я собирался вырваться, сбежать, продраться сквозь толпу у храма и скрыться в переулках.
– …И никакой спор, никакие разногласия не омрачат…
И чего тянуть? Какая нелепость! Нам не нужно было брать замки, хоронить друзей и есть похлебку с мухами. Я всего лишь собирался стать женатым.
Я ответил еще до того, как священник произнес последние слова:
– Да, – и чуть тише, – черт вас дери.
Малор беззвучно посмеялась.
В этот день в часовне не назначали встреч, службы или празднеств. Калитка снаружи так же осталась закрыта. И все же посетители ворвались без стука.
– Помощь требуется, отче, дело безотлагательное! – не здороваясь, на пороге объявился смотритель Горна, мастер Белен. Как всегда, гладко выбрит, хорош собой, молод, тороплив и несносен. В этот раз он точно пришел не за деньгами: за часовню я платил не больше двух ночей назад.
С ним, не обтирая ног у двери, в зал пожаловали четыре наемника. Грязные и душой, и телом люди – зыркали алчно, явно думали, как бы чего стащить или разбить.
– Добро пожаловать в обитель милосердной Матери! Пожалуйста, не троньте чашу! Спасибо. – Я прочистил горло и пошел навстречу. – Как вам известно, милость богини даруется всем…
– Вот и славно! Нам бы…
– …всем, кто ее достоин, – закончил я.
Смотритель обернулся в сторону светлого лика. Его щека дернулась. Он продолжил, как ни в чем не бывало:
– Надобно мне извести эту гниду залетную, стоит уж неделю в прилеске, а в город носу не кажет…
Мои глаза округлились сами собой, я осел на скамью.
– Ч-что?
– Каррах Спилозуб, так его звать. Вешали его трижды, да все неудачно, нам беда не нужна. Слыхал я, вы грядущее толкуете. Мне бы растолковать, отче, как эту гниду…
– Я вас услышал. – Мой голос выражал нечто среднее между ужасом и праведным гневом. – Как было сказано, милость Ее должна быть заслу…
Смотритель ударил сапогом по доскам пола, и его грязные люди обернулись. Мне страшно захотелось броситься к створкам ближайшего окна и выбить их, чтобы оказаться на улице.
– Слыхал я, что вы чаще не дело делаете, а про молитву талдычите, и про чистоту души. Так скажу я вам, отче, с этим у меня полный порядок. – Он оттопырил большой палец и ткнул им себя в грудак. – Три дня я не держал в руках кубка.
– Мученик, – добавил грязный человек за его спиной.
Белен покивал.
– Так что, отче, раскошеливайте ваши советы да приглядки. Время не ждет.
Я глубоко вдохнул и выдохнул. Посмотрел на створки еще разок.
– В обители Ее не почитают убийц и злые помыслы. Очиститесь, и тогда…
Смотритель шагнул вперед, и я почувствовал его запах. Не пил, это уж точно, но порой запах настойки куда лучше, чем подобный смрад изо рта.
– Я по-хорошему к вам, отче.
– Ай-яй, – подыграл грязный человек.
– Со всею душою. Вы что же думаете, одна богиня ваша – и навсегда, и не осталось в Горне никого прочего? – Он очень резко отряхнул ворот моей рубахи. – Вы здесь, покуда платите за часовню.