– О, боги. Ты ходил всю ночь? – она сделала два шага назад, к стене. – Но… как? Ты уйдешь под воду! Ты… как это возможно?
Я хотел сознаться. Сказать ей, что болото куда красивее при свете луны и что кулики мирно спят, если не угодили в силок к вечеру. Но слова застряли в горле: чутье, какое-то хреново предчувствие, остановило меня тогда.
Никогда моя мать не смотрела на меня с таким ужасом. Так же, как смотрят куропатки в силке.
– Скажи, что украл, – взмолилась матушка, опустившись на одно колено рядом со мной. – Ведь не может так быть, что…
Я как-то смекнул, что лучше уж назваться вором, чем хорошо видеть во тьме.
– Я украл. И… испачкал руки, чтобы мне поверили.
Матушка не гневалась. Слезы созрели в ее глазах.
– Почему ты это сделал, Рут?
И я сам себя не узнал.
– Потому что мы голодаем! – со злостью выкрикнул я. – А ты все ждешь! А его нет! Нет и не будет!
Ее плечи задрожали. Она обхватила меня так крепко, что я подумал: сейчас задушит.
– Прости меня, – прижималась она и плакала. – Прости…
Я не понимал, за что она извиняется. За то, что нам нужно есть? За то, что отец оставил нас и уехал? За то, что на болотах все плохо растет, а утром уже собрано? За то, что я хорошо вижу в темноте?
Матушка больше всего на свете хотела оставаться хорошей. Но хорошим людям не платили в Ийгало, и одной хорошести было маловато, чтобы колоть дрова и выращивать что-то на гиблой земле.
– Дай мне слово, что больше не украдешь. Я что-нибудь придумаю. Я найду способ, обещаю…
Мой отец обещал, что не оставит нас. Я посмотрел матушке в глаза и отодвинул котомку ногой.
– Обещаю.
Миленькое дело: вы точно догадались, что тогда мне пришлось солгать в первый раз. Дважды за одно утро.
А вранье умеет сбываться. Целый сезон матушка приглядывала за мной ночью: сдвинула кровати ближе, и я часто видел, как она моргает во тьме, сражаясь со сном. Борьба ее прекращалась довольно скоро, но я понимал, что стоит ей проснуться, и меня снова уличат в краже. Домой я всегда возвращался с пустыми руками, и не боялся, что меня поймают. Мне пришлось пойти к людям. Мама Коржа варила отменную похлебку, и я смекнул, как можно договориться.
Днем моя матушка помогала им по хозяйству, не догадываясь, что сытный ужин собран моими руками. Несколько раз она ловила меня в темном коридоре. Мои пальцы были чисты, а в корзинах не появлялось лишнего, и потому совсем скоро матушка обрела крепкий сон, а я – чистую совесть.
Так я крепче сдружился с Коржом. Был он едва старше. У него отец по весне в город ушел и так и не вернулся.
Я радовался, что теперь не один такой. И грустил, что нас только двое. И боялся дружить слишком тесно. Боялся, что меня раскроют, хоть еще не до конца понимал, чем так опасно видеть во тьме.
– А у тебя дар, я гляжу, – как-то невзначай сказал Корж, когда приметил улов, что я отдавал его матушке.
Коли спросите, у меня тогда сердце в пятки ушло.
– К-какой дар?..
– Ну, к собирательству. Мне бы так, – приятель затараторил, и я незаметно выдохнул. – Где шаришься? На перекрестке, у старого алтаря? Нет, стой, – его глаза округлились, – до старого дуба нельзя ходить. Ты туда ходишь?
– Так я тебе и сказал.
В тот год все шло ни хорошо, ни плохо. Лучше, чем в предыдущий, коли меня спросите. И все же…
– Этого недостаточно, – говорили быстро пустеющие корзины у стола.
– Как долго проживет твой секрет? – намекали косые взгляды мамы Коржа.
– От ягод и двух куропаток сильно не раздобреешь, – подсказывали впалые щеки матушки.
– Ты можешь больше, – шептала топь.
Кого ни спроси, все б вам так и сказали: надо брать у Сульпа, главного прихлебателя, который нашу общину и тряс. Я по вечерам видал, как к нему женщины заходят, думая, что в темноте ничего не видно. Или не слышно.
Я видел почти все. Кто заходил, как часто и для чего оставался. Тогда я впервые захотел, чтобы мама не нашла никакого другого способа сделать нашу жизнь лучше. И подумал, что жизнь – не самая большая ценность. Особенно жизнь некоторых людей.
Корж в силу возраста сразу просек, что нужно делать:
– Зачем ходить на болота, коли у Сульпа вяленки на всех хватит? Я видал. Только там у подвала собака сидит, и замок на двери болтается. А ключ – у деда ихнего.
– Я люблю собак, – признался я.
– Эта сука никого не любит, – заверил меня Корж.
Дворняга Сульпа не была похожа на охрану: лежала в грязи, вся в колтунах. Вечно усталая и страшно худая. Будка, которую ей сколотили из старых досок, не укрывала от дождя. Только собачий зад умещался под косую крышу.
– И ничего она не злая, – уверенно сказал я и сделал шаг вперед. Вытянул руку.
Резко звякнула цепь, и только из-за этого я спас пятерню. Дворняга звонко забрехала. Корж показательно фыркнул – сам он стоял у невысокого забора, куда точно не дотянется короткая цепь.
– Чего это она? – я попятился.
– Голодной держат, охраняла чтоб.
– А чего охраняет?
– Вон, погреб. Я же говорил.
– Там еда?
– Много еды, – довольно сказал он.
Я почесал затылок.
– Охраняет еду, которую ей не дают…
– Странный ты. Всегда так было.
Собака вздохнула, подогнула лапы, улеглась в грязь. Равно что сырая тряпка, выброшенная за порог. Мне стало ее страшно жаль.
Я почувствовал родство с этой облезлой грязной дворнягой. Прикованный к болотам не по своей воле. Охранял матушку, которая ждала только одного человека – моего отца.
– Грязная она. Пыль собирает, – усмехнулся я. – Точно Метелка.
– Это что, кличка? Ты брось, ей никто не мил.
– Как думаешь, если ее покормить – мы подружимся?
Корж закатил глаза и отвернулся.
– Самим жрать нечего, – буркнул он.
Поутру я спросил матушку, можем ли мы завести пса. Она посмотрела на меня, ненадолго отвлекшись от окна, и потерянно сказала:
– Ну, разве что… если псы питаются корешками. Или землей.
И отвернулась к окну. Тогда она не знала, что видеться нам с отцом осталось от силы несколько раз.
Лето началось паршиво.
Мама Коржа странно побелела. Не то чтобы на болотах ходили загорелые, румяные люди – миленькое дельце! Но я навсегда запомнил ее болезненный, синюшно-серый цвет. Точно у водянистого цветка, который подтопило и он вот-вот завянет.
На всякий случай я встал подальше, за порог:
– Чего с ней?
– Скоро поправится, – утешался Корж.
Коли меня спросите, я уже тогда кой-чего соображал.
– К знахарю надо?
Приятель вышел, затворил дверь и покачал головой:
– Не выйдет.
Тогда он показался мне законченным дураком. Я развел руками и принялся его поучать:
– Я бы свою повел к знахарю.
– Не повел бы…
– Повел!
– …так как ты голодранец! – с торжеством сказал Корж.
Я обернулся к своему дому. Холод свел потроха: я представил свою матушку на том же ложе, с болезненным бело-синим лицом.
– Дорого это? – Корж кивнул, снова приуныв. – Сколько?
Он оттопырил пальцы на руках, принялся их загибать, загнул все десять, а потом отмахнулся.
– Сколько… сколько!.. Дорого – и все!
Мы помолчали. Глаза Коржа заслезились, и он повернулся ко мне спиной. Я обошел его, указал в сторону дома старейшины:
– Дороже, чем барахло, которое сторожит Метелка?
Белая сопля вытекла из носа Коржа, он втянул ее и просиял.
Кости куропатки страшно хрустели в собачьей пасти. В два укуса Метелка переламывала их, и я невольно восхищался грубой звериной силой. И думал, насколько человечья кость крепче…
А влажный нос Метелки был удивительно теплым. И очень смешной хвост в колтунах бил по будке: тук-стук.
– Мы же друзья? – заглядывал я в ее большие черные глаза.
И морда ее делалась совсем смешной – уши с интересом подскакивали ввысь, а хвост уже бился об землю.
– Друзья, – отвечал я за Метелку. И делал пару шагов к погребу.
На третий шаг шлепанье хвоста прекращалось. Его заменял еще негромкий, но пугающий рык. Булькающий, зарождающийся где-то там, где переваривались надломленные птичьи кости…
– Назад! – звал меня Корж, и я подчинялся. – Идут…
Я медленно отступал во двор, и собака успокаивалась. Мы пропускали селян, идущих то из дровяника, то от компостной кучи. Мельтешили, мешали, путались. Сейчас я уж думаю – хорошо быть ребенком: в первой половине случаев про тебя не подумают дурного, а во второй, если и подумают – непременно простят.
Мы крутились у дворняги уже много дней подряд. Крепко сбитый замысел – дождаться ночи и пройти мимо единственного сторожа. Только дело совсем не шло.
– Ну пусти нас, Метелка. Ну пожалуйста, – шептал я.
И не мог разозлиться – в восхищении и зависти перед ее верностью. Как бы мне хотелось, чтобы меня так ждали. Чтобы большая собака сидела у моего двора, охраняя мать. Не пуская отца…
Корж мрачнел с каждым днем.
– Неделя прошла, – бубнил он и в этот раз. – Без толку.
– Давай еще попробуем, – упрашивал я. – Она хвостом виляет! Скоро точно…
– Мамка моя богам душу отдаст! Вот что скоро!
Тут-то нас и заметили. Ставни распахнулись, и прислуга с половником высунула обрюзгшую морду с бородавками.
– Пошли вон, стервецы! Оставьте пса! Я знаю ваших мамашек!
На обратном пути Корж пнул четыре кочки, на последней схватился за отбитые пальцы, попрыгал и грязно ругался тоненьким голоском. Когда нога, наконец, прошла, он вытер слезы и заключил:
– Так дело не пойдет.
Маму Коржа не видели на сборе ветвей, она не таскала воду во дворе. Я не заходил за порог – боялся принести заразу. Тогда, коли меня спросите, в маленьком моем умишке еще не проскочила верная мысль: что все мы в Ийгало больны одной хворью. Имя ей – бедность. А причина – сраные болота и не менее сраный нахлебник Сульп.
Корж все время выходил с опухшими глазами. А я все время делал вид, что этого не замечал.