По виду Рута не скажешь, что пойло вообще способно запаршиветь. Он пил кислую сливянку под Ставницей, наслаждался пресным вином на дороге, заливал в себя сидр, от которого несло солдатской портянкой. Все, что кружит голову, получит свое место в желудке. Таков Рут.
– К тому же клятвы клятвами, но есть вещи, на которые я не подписался бы за все золото мира. Что бы там ни шептали крысы по углам.
– Вот и я не всекаю, приятель, на кой ляд тебе еще один турнир.
Я поднял ладонь над столом:
– Честь семьи, как-никак. Там будут Бовилль, Гранже, отпрыски Годари, все эти пресные рожи…
Рут поскучнел.
– Мне показалось, приятель, или ты мне втолковываешь, почему стоит рубиться на манеже?
Я вздохнул, потер уголки глаз. Приятель заказал еще две кружки и с шумом уронил ладони на стол.
– Нет, ты точно втрескался. Святые коленки всякой матушки!
На нас обернулись. Я дернул плечами и придвинулся ближе. Голос звучал тихо-тихо:
– Или боюсь самой могущественной женщины города.
– Легко попутать одно с другим, коли меня спросишь.
Рут стал настырнее – еще два месяца назад он наслаждался каждым пропитым золотым, не имея претензий. Возможно, второй человек в этом городе, которому было дело до того, как сложится в дальнейшем моя судьба. Прочие лишь улыбались и мечтали об одном: когда меня скормят псам.
Потому я не стал препираться.
– Нет, никак не всекаю. Ты не слуга, не невольник с морей – с чего бы тебе во всем уступать, стелиться? Вчера она хотела, чтоб ты провел вечер в поле…
– На пасеке.
– Велика разница! Позавчера колесил по городу допоздна, сегодня ей грезятся турниры…
Я заглянул в пустую кружку: грязное дно. В забегаловке тянуло гретым салом и печеными овощами. Угадывался базилик, добавленный к мясному бульону. Рут сотрясал воздух, расписывая все мои страдания под гнетом бывшей вдовы Малор. Я отвел глаза.
– Помнишь похлебку под Волоком?
Рут прервался, почесал редкую щетину на подбородке. Широко развел руками:
– Похлебка как похлебка, бывало и хуже…
– А размытая колея в лесу? Как толкали телеги с поломанным колесом, под дождем и снегом, помнишь? Как возили воду и прятались от стрел. Нечем было мазать оси – собачье сало растащили за два дня.
– Помню.
– А та кобыла, которую ты выменял за краденную с доплатой, пегая?
– Рыжая, – дополнил Рут.
– Мы разрезали ее в спешке, пока не вернулись налетчики. И я ел вместе со всеми.
В желудке что-то шевельнулось, горечь подступила к горлу. Нам подали добавку, и я сделал пять жадных глотков.
– Я не вернусь назад, – дно кружки ударилось о столешницу. – Только мертвым, слышишь?
– Упаси всякая матушка, никакого назад, приятель! – Рут помазал лоб. – Я лишь толкую, что из тебя веревки вьют. Чуть смелее, только и всего…
По моему виду следовало уяснить, что спор окончен. Рут поковырялся в ухе, и, к своей чести, ничего больше не сказал. Деханд так и не пришел.
Жанетта встретила меня в палисаднике за поместьем – слегка подмерзшим и удивительно трезвым.
Сюда приходили совокупляться – прыткие гвардейцы и молодые дворяне с простушками, подавальщицами и дочерьми бедных купцов; или ждать смерти – седые хмурые старики и тоскующие старушки. Я не знал, чего забыл среди безмолвной листвы и истоптанных дорог.
– Я ожидала вас часом ранее. – Жанетта махнула рукой, и фигуры охранников потерялись за рядом цветущих яблонь. – Вы словно в скорби. Где ваш пропойца, неужто захлебнулся дареным сидром?
И все же знал. Каждый день вдали от суеты, настоящей опасности; возможность смотреть, как вызревает закат и возвращаются перелетные птицы, не опасаясь голода и смерти. Теплая, чистая, новая одежда с обувью. И время – почти безраздельно мое. Вот что еще ищут в палисадниках.
Понимание того, что вся эта роскошь – теперь и моя по праву.
Я ответил, повременив.
– Надеюсь, что нет. Отправил его в ночлежку. В этот раз он даже добрался туда на своих.
Неприязнь Жанетты к контрабандисту из Крига – дело ясное. Сколько бы я ни повторял, как пьяница спасал мою жизнь под Волоком.
Жанетта хмыкнула. С тем самым презрением, которое Рут столь удачно изображал за ее спиной. Я добавил:
– Рут вовсе не так плох, как может казаться. В Криге…
– Не говорите, что и там он спасал вашу жизнь.
– Стал моим первым и единственным другом. В то время, когда я был никем. Репьем, жалким псом на коротком поводе, сплошным убытком…
Жанетта встала так близко, что могла бы меня обнять или ударить по лицу.
– Я повидала множество мужчин. Нанимала их, теряла. Я знаю цену каждому. – В ее глазах темнели кривые ветви ясеня.
– И мою вы тоже знаете?
Она кивнула, и прошла мимо, едва коснувшись плечом. Точно кошка, проявившая осторожную ласку.
– Скоро весь Оксол будет судачить о нашем доме. Представьте трибуны: верхняя ложа, просторные скамьи за оградой. Все перед вами! Гвардейцы Его Величества, свита Джерона, гости с юга и с Красных гор. Послы и их жены, купцы, все они… все – заговорят иначе.
Жена подозвала меня. Ее покатые плечи, увенчанные длинной шеей, сегодня были приподняты. Напряжены. Мы встали у небольшой каменной ограды рядом с перилами, ведущими к крохотному фонтану.
– Та грязь, которую вам говорили в лицо, останется в прошлом. В устах жалких сплетников. Первый мечник – тесное звание для такого человека. – Жанетта поправила непослушную прядь, глядя на вершину лестницы. – Как они запоют? Лэйн Тахари, первый среди всех чемпионов Воснии. А может, главный стратег? – Она сделала голос грубее, ниже. – Он стал великим, как его отец.
Буджун Тахари – не то палач, не то лжец, выставивший себя палачом короля. Удивительно, что делает время с людьми: я почти позабыл, как сильно презирал его. Так или иначе, слава печально известного консула Содружества мне теперь не грозит.
– Возможно, только вы так и считаете, – улыбнулся я.
Она стала подниматься по ступеням. Я медленно пошел следом, точно на привязи. Тихо сказал:
– Надеюсь, для этого мне не придется рубить голову королям.
Послышался смешок, Жанетта обернулась, чуть улыбаясь.
– Наше Величество для начала бы отыскать. Его не видели в столице и окраинах вот уже, – она помолчала, явно считая, – лет шесть. И, я надеюсь, так оно и останется – не хотелось бы, чтобы мои земли перешли в чужие руки. Долгих лет Его Величеству. Вечных, я бы сказала.
Я преодолел все ступени, оглянувшись: никого в палисаднике не было.
– Да и… отрубить голову – лишь полдела. – Жанетта встала возле остриженного куста и сорвала больную ветку с потемневшей листвой. – Но обставить все так, чтобы о тебе говорили до конца дней…
Ветка упала под ноги. Жанетта наступила на нее, и хруст спугнул раннюю полевку в высокой траве.
– Боюсь, я теряю вашу мысль.
Жанетта переплела пальцы, опустила руки к подолу. Я знал, какие они холодные.
– Завтра ваш звездный час, первый мечник. Надеюсь, вы меня не подведете?
Что-то внутри оборвалось. Я подтянул фибулу плаща, а затем занялся рукавом. Захотелось поправить все: замявшийся отворот, лишние слова, этот чертов вечер.
– Кхм.
– Честность, мой дорогой муж. Честность.
Солнце почти исчезло за горизонтом, ветви подернулись багрянцем. Я дернул плечами.
– Полагаю, вы и так знаете правду. Я не записался на бой.
Улыбка тронула ее губы. Жанетта встала передо мной, заслонив дорогу к фонтану.
– Это не имеет значения. – Она погладила меня по плечу и сказала тише. – Я записала вас.
Ветер пригнул благородный кустарник, примял юбку и растрепал волосы Жанетты. Повеяло прохладой, как и полагалось в это время в Воснии.
– Могу я спросить?
Жанетта улыбнулась, я показался себе смешным.
– Что для вас значит турнир Оксола?
Она погладила живот ладонью, подняла лицо к небу. Всю мою вежливость растоптали воспоминания. Я не стал долго ждать ответа:
– Я состязался в Криге три года подряд. Получил корону турнира. – Пустая безделушка, повод для пары тостов, когда от скуки не знаешь, чем себя занять. – Манеж – это цирк для тех, кто побогаче. Со своими уродцами, танцорами и животными, которые носят доспех…
– Верно, – тихо согласилась Жанетта.
– Навыки, которые там восхваляют, почти бесполезны в настоящем бою. Это трюкачество худшего сорта.
И зарабатывают на трюкачах вроде меня последние мерзавцы: бандиты, продажные сотники, клерки-бездельники и знать, не державшая в руках ничего тяжелее десертного ножа.
– Все так, – кивнула Жанетта.
Я покачал головой и покосился на нее:
– Тогда не пойму, для чего это вам нужно. Золото за выигрыш? Вашему богатству завидует весь город…
– Нашему, – мягко поправила Жанетта. Приятная лесть: в ней правды столь же много, сколько и золота у бедняков.
– Но что тогда? Честь?..
Жанетта заправила прядку за ухо и резко ответила:
– Нет никакой чести, мой дорогой муж. Не в нашем краю. Только власть, сила. И страх.
Понимания во мне было не больше, чем в пустом пне. Жанетта протянула мне руку, и я помедлил, прежде чем коснулся ее ладони. Ее пальцы с силой сжались вокруг запястья.
– Вы знали, что Квинси Малор никогда не выступал на турнирах?
«То ли дело юный дуботряс, приплывший из Содружества, мечтавший обломать всем рога на манеже», – я чуть отвернулся и помотал головой.
– Добрая душа. Он верил, что обнажать оружие – дурной тон, признак малого ума. В отличие от вас, его мастерство осталось непризнанным. Похороненным вместе с ним.
Я встал ближе – тихо, почти бесшумно. Боялся отвлечь, перебить. Жанетта смотрела мимо меня:
– Мой погибший защитник, вот каков он был: никогда не старался защитить себя самого. Кроткий, добрый, справедливый. Вы знаете, чем это чревато, первый мечник. Доброту и кротость в наших краях… путают со слабостью.
Мы помолчали, Жанетта не ослабляла хватку.
– Меньше всего на свете мой покойный муж желал, чтобы нас боялись. И вот он мертв. А я надолго осталась одна.