Я посмотрел на топор. Бурый натирал его сухой тряпицей, потом догадался плюнуть – и лишь так отчистил железо. Когда топор бросили у шалаша, я подлил себе вина.
– За успехи, – хрипло повторил я и выпил все, что осталось.
Больше всего по Камышовке тосковал Груздь. Впрочем, через неполный день по ней тосковали и наши спины: за три дня кобылу поминали добрым словом чаще, чем проклинали Кисляка. Коряга приказал сместить лагерь к востоку, глубже в лес.
За время сборов и переезда он начал страшно хромать, жалуясь на обе стопы попеременно. Я был моложе него, в сыновья бы сгодился, и то в спине простреливало, а пальцы стерлись от грубых ящиков и мешковины с поклажей.
Не успели мы освоиться на новом месте, Груздь добыл наводку. Жеребьевки и споров не было: кончались припасы, время поджимало, да и мы не поспели заменить Кисляка. Едва сгустились сумерки, Коряга подозвал меня.
– Тянуть нельзя. Собирайся. В Дубраву вы пойдете вдвоем.
И протянул доску с остатками ужина – огарки да крылья. Я сел напротив. Без охоты стащил кусок мяса, неспешно его прожевал под пристальным взглядом Коряги. Кусок с трудом пролез в горло.
– Я недурно справляюсь один. Разве нет?
Коряга поднялся с бревна, что происходило нечасто с тех пор, как у него разболелись ноги. Почти не выдав хромоты, подсел ближе, так, чтобы любопытный Живчик не слышал нас.
– Слыхал я про того мальца, который потерял руку в Ийгало. Коржом его звать, так? В том нет твоей вины.
Я повел плечами и содрал зубами еще один кусок мяса. Коряга подлил вина в кружку и оставил ее нетронутой. Оставил для меня.
– В Дубраве нужны крепкие руки, – снова заговорил он. Сполохи костра мерцали в его темных глазах. – Пойдете с Живчиком. Он славный малый.
Вино отдавало кислятиной, но я не брезговал и плохой едой. Коряга слишком много говорил в ту ночь.
– Два десятка из когорты Баламута зимуют неподалеку. Поднимется шум – мне придется искать для тебя большой камень…
– Шума не будет, – я проглотил кусок и залпом осушил кружку. – Никогда не бывало.
Коряга уставился на костер и прохрипел:
– Кулик тоже так говорил.
За два года камней не прибавилось. Тушу Кисляка оставили на развилке, в назидание Веледаге. Я сомневался, что Веледага вообще бывал в тех краях.
– Помнится мне, с пару дней назад в том винили Кисляка…
А теперь он мертв.
– Не думай лишнего, – Коряга крепко ударил меня по хребту, отчего я чуть не выронил ужин. – Мне дорог каждый.
Коряга поднялся, выдохнул сквозь сжатые зубы, растер щиколотку ладонью. И бросил:
– Ты не исключение.
Подгоревшее крылышко горчило без соли. Я думал про Кисляка и всех молодчиков, попавших к Коряге, имен которых мне уж не назовут. Коли подумать, камней Коряга натаскал не так уж и много.
– …а еще я слишком стар, чтобы искать неделями большие камни, – проворчал он, заползая в шалаш.
В пустом котелке чернел осадок, на зубах скрипела гарь, под ногтями засели серые улыбки. Ночь будто смеялась надо мной. Выбрала себе любимчика, на свою беду: и что он? Довольствуется объедками нищей когорты, таскает поклажу при свете дня из лагеря в лагерь, точно мул. Не видит родную мать, а отца и видеть не желает. Пьет кислятину, притворяясь, что это парное молоко с лугов Крига. Слушает рябого каторжника, который от пня зад отодрать не может, еле ползает, точно слизень, от нужника до котла…
Каторжника, который, вопреки всему, еще жив. В этом и есть главная правда, не так ли? Я сжал кулаки. Ночь не прощает умеренности. Держись малого на болотах – и того вскоре не останется.
– Будь по-твоему, – сказал я сам себе, покосившись на Живчика: тот торопливо паковал барахло. – Унесем побольше.
Была с Живчиком одна беда – назойливого комара легко раздавить, только подгадай, куда он присядет. Живчика я обязался вернуть целехоньким. Он не умолкал, накликивал беду всю первую половину пути. Вторая половина сделала его болтовню немногим тише.
Изредка он прихлопывал мошку. Всегда со звонким, гулким шлепком. Довесок от Коряги висел у меня на хвосте, громко пыхтя и шлепая по лужам. В кромешной тьме мы двигались не быстрее сонной куропатки.
– Корень, – шепнул я.
Позади раздался всплеск.
– Проклятье! Ау. Ну не беги, Рут…
– Тш-ш.
У Дубравы стало посветлее: факелы коптили козырьки. С четырех сотен шагов я мог видеть, как клюет носом дозорный в сторожевой вышке.
– Коряга говорил, там все пожитки из Буйного острога, – пыхтел Живчик. – Ожерельица бабьи, медали Долов, шкуры широченные. И зачем такое добро тащить в лагерь без частокола, а? Ты как думаешь?
Вы уже смекаете, что думал я лишь о том, как бы привязать этого остолопа к дереву и вспомнить про него лишь на обратном пути.
– Под ноги гляди.
– …И ведь никто, окромя нас и них, ничего не ведает. Вот что лучше частоколов, да? Секреты, – хихикнул Живчик, раздавив толстую ветку. – Может, Веледага чего знает, – грустно добавил он. – Он всегда знает.
Живчик опасливо обернулся, будто сам Веледага только что справлял нужду в кустах и вылез за широким листом. Впрочем, будь оно так, Живчик бы его не разглядел в черноте леса.
– Вдруг он уж все забрал, – Живчик ударил себя по щеке, сражаясь с комаром, – а мы зря топчемся. Вдруг Кисляк был не при делах. Ты как скажешь?
– Скажу, что теперь самое бы времечко тебе заткнуться. – Я высмотрел тонкую тропу.
Дубрава оказалась небольшим селом. Строили вплотную, а деревья оставляли нетронутыми – корни славно сушили островки земли. Я разглядел собачьи будки и пару телег, в которых не то спали, не то разлагались люди. Возможно, и то и другое одновременно. Сраные болота.
Я поманил Живчика, и мы ушли вправо, не разбудив псов. Дозорный пробормотал что-то во сне и запрокинул голову: скоро проснется, как шея затечет. Я ускорил шаг, наплевав на полуслепой хвост.
– Эй, – шепнул этот огузок.
По счастью, нас не услышали. Житница – или то, что походило на нее, – стояла ближе к мелкому огороду и хлеву. Большая удача, коли меня спросите: уходить проще в темени, поодаль от дорог и сельских халуп.
На единственной двери висел крупный замок. Отмычка легко зашла в щель, и я без слов попросился в гости. Железо встретилось с железом, что-то скрипнуло…
И позади нас начали гоготать.
– Ой, – подпрыгнул Живчик.
Повидавший вор в такие часы смекает, что спешкой делу не помочь. Хохот и пьяный галдеж приблизились, Живчик дернул меня за плечо. В тот миг, клянусь матушкой, я хотел ударить его до беспамятства и бросить в огородах. Но я цыкнул и продолжил возиться с замком. Ощупью Живчик прокрался вдоль стены, спрятался за углом.
Пьяные солдаты прошли мимо курятни, поминая чью-то матушку. Один прищурился, ступил в лужу и уперся лбом в стену житницы. Послышалось журчание: я так и не понял, успел ли солдат приспустить портки. Он мычал какую-то песню, а друзья звали его к себе, то с насмешкой, то со злобой.
Должно быть, Живчик по ту сторону угла тоже обделался. По крайней мере, я наконец-то не слышал, как он пыхтел. На запястье сидел жирный комар и раздувался от крови.
Закончив дело, солдат попрыгал на пятках, стряхивая лишнее с конца. Посмотрел на огороды полуслепыми глазами и, шатаясь, вразвалочку отправился к друзьям. А я как раз управился с замком. Дверь открылась без скрипа, пропуская внутрь молочный свет луны. Пыли почти не было: за житницей ухаживали. По следам на полу можно было просечь, что сундуки здесь припрятали недавно.
– Как он тебя не приметил? – Живчик снова вертелся подле моего уха.
– Луна светит с востока.
Живчик завертел головой, пытаясь прикинуть, откуда мы зашли в Дубраву.
– А, – сдался он. – Железный ты. Я б струхнул.
Я поводил руками по сундукам у стены, хоть весь скарб видел и в чернильной тьме.
В одном хранили мешковину. В другом – мелкий инструмент и обломки старого. В житнице держали пучки трав, бочки с соленьями, солонину, щепь для коптилен, прохудившийся мешок с зерном, укрывали полевок и крыс…
Пусто. Я погнал Живчика наружу.
– Неясно, для чего вешать такой славный замок на такой пустой сарай? – шепнул он в обиде.
Мы вышли налегке. Повесив замок на прежнее место, я с тоской глянул в сторону высокого дома с чердаком. Забрехал пес.
– А ну, уймитесь! – крикнул проснувшийся дозорный.
Мы выждали, пока развеселые солдаты притихнут под крышей соседнего дома. Пес так и брехал, изредка умолкая. Коли вы уже смекнули, то было нам только на руку. За ставнями просторного дома заиграли блики огня.
– Казарма, – шепнул Живчик, будто и без него не ясно. – Должно быть, там все добро.
Я присмотрелся к высокому дому напротив. Покачал головой. В казарму соваться стоит в последний черед. Успеется.
К тому же я не единожды слыхал, что солдату не доверят сторожить ценности, коли это не сокровищница за двумя замками или не сраный банк. А вот дом смотрителя или старейшины – напротив. Все эти старики полагают, будто перехитрят вора. Или спугнут его целой казармой по соседству.
– Обожди снаружи, – шепнул я.
И, конечно, Живчик никого бы не послушал, кроме Коряги. Он шел следом, оставляя глубокие следы, загребая через три шага размокшую глину носком. И я чувствовал, что мокну от страха.
– Погоди, – без особой надежды попросил я и проскочил за угол. Поддел ножом ставни, которые скрипели на ветру. С таким домом и охрану не ставь – без толку.
– Во дурни, – хихикнул Живчик, пролезая вперед меня в дом.
Ясно как сраный день, удачу свою он исчерпал еще на подходах в Дубраву.
– Видишь чего? – шепнул он мне в ухо, когда я приземлился и притворил ставни за собой.
Нет, когда угодно меня схватят и спросят: «Хорошо ли вдвоем на дело ходить?» – и я отвечу одинаково.
– Темно, хоть глаз выколи, – шепнул я.
Должно быть, только для поклажи мул Живчик и сгодился нашей когорте.