Пол застелили коврами. Старейшина или смотритель неплохо устроился. В таком коридоре немудрено и потеряться, особливо когда на вылазке впервые. Живчик дважды не вписался в поворот, пока мы пробовали разные двери. Я высматривал следы на половицах. Коли комната жилая, там частенько топчутся, и дверь засалена у откоса и ручки.
Вторая по счету была крепенькая, едва тронутая. С аккуратным замком.
«Нашлась, милочка», – улыбнулся я.
Живчик то и дело касался моего плеча, будто хватался за мамкин подол, пока я возился с отмычками. Я ударил его по руке, когда он полез вперед меня. Петли у дверей визжат не хуже пуганной девки, коли обращаться с ними, как приспичит.
Бережно, точно погладив плечо матушки, я отворил дверь.
– Ох… – выдохнул Живчик, и впервые зажал себе рот. Больше от удивления, чем для пользы.
В четырех стенах обустроили небольшую кладовую. Здесь было всего понемногу. Рассовано и припрятано по шкафам, полкам, громоздким сундукам с железным кантом. Мешочки с толчеными специями, шелковые сорочки, свертки шкур, столовые приборы, ароматные масла. Судя по стойкому шлейфу, последнее здесь недавно разлили.
– О-о… – стонал Живчик, не зная, за что ухватиться.
Я знал. За дверцами всегда все самое полезное. Потом уж можно проверить щели и люки, если хозяева похитрей. Я выбрал дальний шкаф в углу, возле свертков шкур. Отворил резную дверцу из светлой сосны и замер.
На верхней полке, на выкрашенном сукне, поблескивая без единого луча света, красовалась диадема. Будь здесь скупщик из Глифа, могу поклясться, он бы уронил челюсть, его хватил бы удар! За такую роскошь убивали, ее дарили королевским любовницам, за нее выкупали дворян и сраных графов. Я держал ее в грязных руках и чувствовал, как те дрожали.
– Мамочки, – прошептал Живчик, и, поверьте, я в третий раз захотел от него избавиться.
Поборов желание полюбоваться переливом цвета на камнях, я быстро завернул находку в сукно и закинул в торбу. Живчик почти нырнул в распахнутый сундук: загремел кольцами, подвесками и цепочкой.
– Оставь, – шепнул я. – Все не унесем.
По чести сказать, все нам уже было и не нужно. Диадемы хватало.
Только мои слова прошли мимо. В глазах Живчика горел азарт, алчность лавочника, аппетит нищего: он без разбора хватал все, что умещалось в жадно растопыренные пальцы и со звоном закидывал к себе. Пыхтел и потел, руки его дрожали куда больше. Коли меня спросите, именно потому и не стоит заводить друзей.
– Эй, Жив, – я слегка тронул его.
Дзынь! Он оттеснил меня от сундука.
– Я понесу, – прошипел он. – Я сильней.
Дзынь. Звеньк. Шурх.
– Пора выбираться, – почти взмолился я. – Живчик…
Дзынь. Скрипнула половица. Брехали псы.
– Не лезет, – выругался Живчик. – Давай сюда свою…
– Вы еще кто, на хер, такие?! – рявкнуло за моей спиной.
Я подскочил и натолкнулся на старика в девичьем ночном платье. В его руке догорала свеча.
– Мы, э-э… – Живчик неловко переместился вперед, пытаясь припрятать сундук за своей широкой спиной.
На груди старика болтался звонкий колокольчик, словно у доходной коровы. Мои пальцы легли на рукоять кортика.
– Моргула с вас шкуру сдерет, – слюна брызгала на лицо, срываясь с губ старика. Он орал и начал греметь цепью. – Пошли вон, сучьи дети, в свою казарму! Во-он!
Я всадил кортик ему в глотку, поймал колокол в кулак, и старик повис, хрипя, на своей же цепочке, молотя меня руками. А потом звенья лопнули, и он рухнул громче, чем мешок с углем. Свеча погасла, закатившись под ящики.
– Рут, – выпучил глаза этот жадный недоумок, вцепившись в свою торбу.
Послышались новые голоса. На улице загремели утяжеленные сапоги. Огни факелов слепили, пробиваясь через щели в стенах.
В три широких шага я настиг Живчика, схватил его за предплечье и потянул на себя. Тяжелый, зараза, – чудо, что в этот миг он подчинился.
Вдоль по коридору. Заперто. Назад, поворот налево. Чертова котомка Живчика звенит, как девица, украшенная на свадьбу!
– Ау… – взвыл он, врезавшись в угол.
Я повел нас мимо спальни, и Живчик собирал все препятствия, какие только мог найти.
Бум. Звеньк. Бах! Позади отворилась дверь – скрип петель и болтовня когорты.
– Ступени! – едва слышно шепнул я, надеясь, что этот увалень не споткнется, не свернет себе шею, не покатится вниз под грохот пожитков.
Коли меня спросите, стоило его столкнуть. Уйти одному. Всякий друг, когда подступит время, только мешается под ногами…
– Рут! – всхлипнул он.
Я затолкал его наверх, и настоящим чудом стало то, что лестницу поставили новую – нас не выдал дом старейшины.
– Как ты…
– Тш! – я пихнул его ладонью в задницу, и только тогда этот недоносок исчез на чердаке.
Я поднялся следом, стараясь не шуметь, хоть и думал об одном – как бы скорей убраться прочь. Живчик охнул, когда я толкнул его в спину дважды, пытаясь пролезть на чердак. Не удержал равновесие и плюхнулся на гузло. Я захлопнул небольшой люк, отсрочив время нашей гибели. Приложил палец к губам.
Живчик сидел, придерживая пожитки нетвердой рукой, трясся. Только через мгновение я всек, что он слепо таращится в мою сторону. И не видит ни жеста, ни люка, ни маленьких ставней в самом конце чердака.
Тело еще не нашли.
«Думай, думай!» – почему, когда надо больше всего, в голове пусто, как в новеньком гробу?
Как Коряга потащит камни с больной ногой…
– Рут, – всхлипнул Живчик.
Свет. Я плавно подошел к створкам. Чуть откинул правую и поглядел во двор. У козырька, при самом входе дома, стоял дозор с факелом. В дальней части, у спальни, переговаривались, топтали шкуры грязными сапогами.
– Рут?!
Я отмахнулся, пристроился к другой створке. Доберемся до огородов? Вдоль казармы? Нет. Все проснулись, на хер.
– Придется лезть, – шепнул я, указывая в узкий проход во дворе, где прируб братался с дровяником.
– Куда? Рут… К-как ты… увидел? Темень. Там ни черта не…
Я обернулся. Живчик так и не встал с пола. Уперся локтями в доски и таращился. Я стоял и таращился на него в ответ, не подавая руки.
– Ты был здесь? – шипел Живчик. Глаза его почти вылезли из орбит. – Нет. – Он замотал головой. – Нет! Ты…
Под нами послышался топот.
Я подошел к Живчику, протянул руку, и тот отшатнулся. Пополз в сторону.
– Не дури. Вставай. Идут!
Он толкнул ящики затылком и не отводил от меня взгляда.
– Т-ты из них, из этих! Веледага… ты!
– Да что ты несешь? – я натянуто улыбнулся. – Нам надо…
Грохот. Больше тяжелых сапог. Больше солдат.
– Никого нет, сир! – заголосили внизу.
– Чердаки гляньте, увальни!
– Чердаки, сир?
– Лестница, дурень! Чердаки – это там, где выше!
Под окном снова всполохи огня. Когорта, сраные крестьяне? Есть ли разница? Живчик лежал, точно убитый. Его начала колотить дрожь. В его левой блеснул кортик.
– Убили! Совсем убили, сир! – заголосили внизу.
Нашли.
– Вставай, прошу, – процедил я и протянул руку так близко, что мог щелкнуть Живчика по носу. Или получить сталь под ребро. – Не сейчас, ради всего святого!
– Обыщите все, – голоса приближались. – Каждую дырку!
Влага на лице Живчика блестела, точно хрусталь.
– Умоляю, – сказал я чуть громче.
С недоверием тот наконец спрятал нож. Всмотрелся в мое лицо, будто мог там что-то разглядеть полуслепым. Теплые и влажные пальцы обхватили мое запястье.
– Давай, – шепнул я и помог ему подняться. – Оставь, не унесем…
Живчик кивнул – до чего тяжелая туша! – и оставил проклятую котомку в пыли. Затем бросился к единственному окну, постоял так, обвыкаясь. Вышла луна.
– Там один, под навесом, – шепнул он, щурясь в темноте. – Обойдем?
На правом ухе, разделенном пополам, виднелись бугорки старой раны. Самая невезучая его сторона. Я проглотил ком в горле и хрипло ответил:
– Да.
Стиснул зубы и всадил клинок в выбритый висок Живчика по самую рукоять.
– Акх? – спросил он.
И его подкосило. Створка скрипнула, когда ее придавил крупный вес. Нож застрял, рвался из пальцев на волю, следом за черепом. Я отпустил оружие, сделав два шага назад, во тьму. Живчик выставил руки в стороны и зашарил ими в воздухе. Шагнул наискосок, толкнув грудью балку.
– Ты г-где? – коснулся моего плеча ребром ладони. Вздрогнул.
– Ч-ч…
Его глаза закатились под веки, и он рухнул на колени. Я придержал его за рубаху: ворот ширкнул, и полоса ткани осталась в моем кулаке. Живчик с грохотом упал на доски.
– Наверху! Слыхали?
До чего здоровый лоб! Я вытащил клинок, рассеянно потер его о распоротую рубаху на плече. Замер, разглядывая темные пятна на ладони. Холодный липкий пот и горячая кровь. Живчик не мешкал, когда Коряга приказал разбить голову нашему приятелю, Кисляку.
Со стороны вышки затрубил рог.
Я подскочил и прильнул к окну. Не было времени ждать. Руки Живчика еще подрагивали, когда я повис над вторым этажом, до боли упираясь стопами в выемку между бревен. Люк выбили, загрохотали пожитки в мешке, разбежались со звоном по полу.
– Мертвец! – завопили из окна, и солдат у входной двери обернулся.
– Второй мертвец! – уточнили тут же.
Свет факела отполз ко двору.
Я спрыгнул, посадив занозы под кожу на запястьях, распорол портки у бедра. Нырнул в тень за крыльцом, увидел, как новые огни бегут навстречу. Прижал торбу рукой, согнулся и побежал, поднимая шум.
– Где они?! – верещала баба, завернувшись в плащ.
– Ищите! – перекрикивали друг друга селяне.
– Я видал, я все видал, там, там…Чавк-чавк-чавк. Брехали псы, огонь тревожил ночь. Я промочил все сапоги. Примял все посевы на огороде, а диадема билась острым углом мне в спину. Я не думал о камнях, которые выпадут из оправы, о ледяной жиже, заполнившей сапоги, о том, что трясина меня проглотит. Сердце гоняло кровь, и та больно стучала в висках, точно удары тупым концом ножа. На пальцах ссыхалась кровь.