– О, дьявол… – Я вскочил, еле выпутался из одеяла и почти пробежал босиком по медвежьей шкуре.
Турнир. Облачиться в доспехи, проверить клинки, размяться, поесть… нет, для начала поесть, или?..
– Мне снится, что однажды и я увижу новые сны, – вдруг сказала Жанетта.
Я был так занят собой и своими заботами, что только рассеянно кивнул. Завтракали мы в молчании. Я так торопился, что чуть не прикусил язык.
На гиблом всхолмье я опасался, что выпад клинка не дойдет до цели. Что я замешкаюсь, остановлюсь, сберегу жизнь врага и мигом распрощаюсь с собственной. Схлестнувшись с помощником Деханда, я боялся, что давно перешел ту грань и клинок сам найдет брешь, сам пустит кровь, как и бывало на стенах, в узких коридорах донжона. Я давно не брал клинок в руки, тем более оба сразу. Что, если я растерял все мастерство и стану посмешищем для жены, всего Оксола или самого распоследнего латника? Стал хуже тех, кого презирал все эти годы.
Что, если и не было мира, затишья и клинки запоют, как прежде, и польется кровь, моя и чужая? Словно не бывает иначе. Словно бы я рожден для одного.
– Ох! – то и дело выдыхал смуглый охранник, вытаптывая поляну на заднем дворе.
Может, он уступал мне, опасаясь гнева госпожи. Может, я сделался головорезом в землях Волока и отступать – единственный способ сберечь шкуру. Может, нацепив такой жалкий шлем, что прикрывает лишь верх головы, я и сам бы предпочел отступать.
– Гх, – соперник запыхался, а еще через один круг зацепился пятой о торчащий корень. Топорик блеснул, отразив свет, оставил врага без защиты.
Почуяв чужую слабость, я ринулся вперед, целясь в шею. Острие рассекло воздух – помощник Деханда спас себя тем, что распластался на земле. Я замер, резко выдохнул, спрятал клинок в ножны.
– Сдаюс, – соперник поднял левую, опустив топорик.
Я протянул ему руку, словно бы ничего не случилось, и не могло быть крови на этой поляне. И я владею клинком, не наоборот…
Поколебавшись, он принял мою помощь. Смуглая кожа, столь чудно смотревшаяся в мерзлой Воснии, не выдала румянца, тревоги, страха. Отец говорил, что невольники с морей – опасные враги. Особенно если сорвались с хозяйской цепи.
– Вы жуть как хороши! – похвалил он меня, поднявшись.
Я дернул плечами. Не ясно для чего, смуглый охранник тут же отступил на три шага – я не собирался его калечить. Только размяться. Видят боги, я страшно заржавел от ласки, лени и домашнего жаркого. Собрался уж поблагодарить охрану моей жены, но…
– Теперь мой черед, – вдруг вызвался Деханд.
Он вышел неторопливо. С такой уверенностью, будто не родился еще человек, способный ему перечить. А может, он разглядел, как я запыхался. И знал, как дорого обойдется мне этот отказ. «Струхнул», – подумали бы его подручные. «Обленился», – справедливо бы рассудила жена.
Новый доспех сковывал, точно клетка. В Криге я плясал на манеже, высекая искры из чужих клинков: без кирасы и стальных рукавиц, оставаясь в одной бригантине и тонких поножах с сапогами. Не боялся потерять палец или глаз – Саманья натаскал меня почти безупречно. В этом танце с мечами мне не было равных.
В танце, совершенно бесполезном под стенами осажденного замка, на улицах города под обстрелом…
Деханд встал в самом центре сада: под жаркое солнце Оксола, прочь от широких теней с прорехами. Ветер пригнул лиственницу. Телохранитель моей жены смотрел на меня так, точно бы желал одного: разбить мне голову до турнира.
– Отчего бы и нет? – осадил его я. – Времени полно. Пожалуй, я еще успею выпить перед боем…
Жанетта что-то крикнула из окна, но Деханд, точно грубый порыв ветра, ринулся ко мне. И он не шутил, не осторожничал.
Взмах – палица метила в висок. С непривычки я отступил, и тесный плен доспеха мешал, тянул, давил на стопы железом. В крупном сетчатом шлеме жаркий воздух обжигал горло. Стоило примерить его раньше. Стоило чаще выходить во двор…
Мы обменялись ударами, и я снова отступил. Деханд не мелочился – он бы погнул и исцарапал железом герб его госпожи, выломал бы крепления с боков, прогнул бы забрало. Но я уходил, отпугивал его керчеттами: левой, правой дважды. Снова левой. Уводил к рыхлой почве у цветов, к ограде.
Деханд не был простаком – клинок зацепил его рукавицу, явно оставив след на коже, но стальное навершие отвело мой меч в сторону. Телохранитель жены сражался почти беззвучно, но не щадил себя.
Все воснийцы спешат в землю как можно раньше. Мой финт, что должен был рассечь бровь, на деле лишь отвел вес Деханда назад. Я почти нырнул в пространство между нами, отвлек его левой керчеттой, а сам выставил ногу вперед.
– Уфх!
С грохотом Деханд завалился на спину, но все-таки ударил меня по нагруднику перед тем, как упасть. Силу удара поглотила сталь. Я выбил палицу из его руки. Деханд зарычал и пнул меня в колено, с силой, со злостью. Его рука нащупала кинжал за поясом.
Только через два удара сердца Деханд перестал шевелиться: заметил, что острие керчетты давно у его горла.
По яростному взгляду я легко понял, что Деханд уже бился насмерть. Стоял под флагом и, будь мы по разные стороны, уже раскроил бы мне ногу, перерезал сухожилие, оставив калекой. В этот короткий миг я не был уверен, на одной ли мы стороне…
– Стоило отвлечься, и что я вижу: все здесь сошли с ума, – голос Жанетты тише стального звона, но куда опаснее.
Деханд поджал губы. Еще несколько мгновений мы буравили взглядом друг друга. Он тяжело дышал, и жилка на шее, не прикрытая стеганкой, билась у моего клинка. Деханд отвел глаза и с явной неохотой отпустил кинжал.
– Прошу извинить, госпожа.
Я убрал керчетты в ножны еще не забытым движением: обе, разом. Подал руку и Деханду, но тот поднялся без моей помощи, не издав ни звука. Его лицо морщилось – не щадил меня, и сам не получил пощады.
– Оставьте нас.
Он поклонился, поднял палицу, и, не показывая слабости, отошел к ограде. Лицо у моей жены прекраснее рассвета, но взгляд у нее бывает холоднее воснийских зим.
– Я не звал его драться. – Укол стыда ранил сильнее этой нелепой драки. – Так, хотел размяться перед боем…
«Вспомнить, как это – держать клинки не потехи ради, а для дела».
Жанетта заправила пряди за ухо, подошла ближе.
– Получилось? – спросила она, провожая Деханда взглядом.
Я пожал плечами – сталь висела на мне лишней поклажей. Видит небо, я бы с радостью забыл, как носить доспех.
– Что ж, по меньшей мере, работа кузнеца стоила своих денег, – Жанетта коснулась царапин на пластинах.
Таким ударом, пришелся бы тот чуть выше, можно и повредить череп. Не похоже, что Деханд заботился о моем здоровье.
– Скажите, мог ли я ненароком обидеть вашу охрану? Ранее, до этого утра. – Я нахмурился, жена вскинула бровь. – Мне показалось…
– Деханд – верный друг нашей семьи. Подобные игры чужды взрослому человеку. Ребячества я за ним не замечала, – заверила супруга.
Только ловкость и старая память спасли мой шлем от вмятины. Но об этом Жанетта не могла знать.
– Я бы предпочел ребячество.
Кинжал, которым могли рассечь мою стопу, не остался на поляне. Теперь он покоился в прежнем месте – у телохранителя моей жены, за поясом. У человека, который ночует под одной крышей с нами, стоит тенью за моей спиной.
Деханд скрылся из вида. Похоже, с ним еще будут проблемы.
– Похоже, с ним будут проблемы. – Гант кивнул на уходящего Джереми: тот в три широких шага преодолел десяток ступеней и распахнул дверь одной рукой, без видимых усилий.
Моросил мелкий дождь – приходилось стоять под небольшим козырьком кареты.
– Скажи мне, Гант, – задумчиво спросила я, – как так выходит, что, когда мне нужен твой совет – я получаю одни догадки и нелепые домыслы? – Он не отвел взгляд, хоть и ссутулился. – Зато по поводу всякой мелочи ты советуешь, не умолкая.
Проблема! Будто бы мы знали что-то иное с тех пор, как Густав заявился в мой банк.
И что вообще считать проблемой, по мнению могильщика? То, что псы чуть не передрались на развилке, когда Гант выдал очередную глупость, а наемники снова потребовали оплату вперед? То, что тело Густава не оставило нам никаких подсказок и так испоганило телегу, что мы бросили ее вместе с мертвецом недалеко от реки? То, что моя карета превратилась в ободранный ящик с вожжами, пока мы колесили по бездорожью? Джереми, будь он сотню раз увальнем, мясником и невеждой, был наименьшей из моих забот.
– Я хочу помочь вам. – упрямился Гант. – Всеми способами, какими могу, и…
Джереми вышел из здания, укрепленные железом сапоги загремели на брусчатке. Гант тут же поправился:
– … миледи.
– В последнее время мне кажется, что ты не такой уж и честный человек, – я отправила Ганту многозначительный взгляд. – Вот это – проблема. По счастью, не моя.
Гант не успел найти слова, между нами вклинился пес.
– Он на месте, миледи, ежели я верно запомнил его лицо. – Джереми спрятал руки за спиной, выпятив грудь.
Никогда нельзя быть уверенной в словах пса. Я быстрым шагом поравнялась с вывеской «Арифлия и Коул», с небольшим трудом поднялась по ступеням – ноги ослабели после долгих разъездов. Джереми открыл тяжелые двери, слегка поклонившись.
Я зашла в свои владения, чувствуя себя чужаком. Идиотский колокольчик у дальней двери, тусклые ковры по старой моде и слишком резкий запах масла, чтобы отбить вонь посетителей. Все переменилось, и не к лучшему.
– Ну и ну, – тихо заметила я.
Кованая люстра нуждалась в заботе кузнеца – похоже, ее уронили: правая сторона отличалась от левой. И почему люстры не падают на таких как Руфус Венир? Боги, чем я занимаюсь, бегая, точно спятившая белка от одного дерева к другому, без замысла, без результатов?..
– Миледи Коул! – послышалось из коридора. К нам спешил клерк.
По первости я не признала в нем Хоруна: он отощал, обзавелся румянцем и лихорадочным взглядом. Возможно, стоило бы знакомить с котлом всех нерасторопных псов. Кипяток идет им на пользу.