Он сделал глоток из кубка, моргнув всего дважды.
– Не очень понимаю, к чему вы…
– Эти порченные люстры, огарки вместо свечей, – я поборола желание столкнуть башмаки Райли со стола. – Эти смерти, исчезновения… – Что-то промелькнуло в его глазах. – Благополучие моей семьи зависит от того, как идут дела. Я не могу оставаться в стороне.
Он причесал короткую бороду пятерней:
– Разве же ваш брат не приезжал этой зимой, в самом начале?
Любой из моих братьев приехал бы в город за одним – новенькими шлюхами, турниром и карточными долгами. Никому и дела не было до здоровья отца и будущего дома Коул.
– О его визите мне неизвестно. Я прибыла сразу же, как пришли вести.
Неловкая тишина встряла между нами. В такой тишине можно было расслышать, с каким трудом ворочаются мысли в голове у Райли.
– Все-таки, не сочтите за грубость, в нашем доме делами банка всегда занимались, – он помедлил, – мужчины. И я ни в коей мере не ставлю под сомнение ваши… гм… способности, миледи Коул. Но разве же, положа руку на сердце, вы не склонны согласиться, что есть занятия поинтереснее, чем вся эта суета с бумагами?
В подтверждение своим словам Райли с тоской покосился на разбросанные по столу отчеты. Должно быть, нянчить детей и сидеть у прялки ему бы понравилось куда больше.
– Вы пытаетесь выведать, как дела в нашей семье. – Я перешла в наступление и закинула ногу на ногу. – Я пойду у вас на поводу и отвечу: лучше не бывало. И я намерена это сохранить. Что возвращает нас к старому вопросу.
Он внимательно посмотрел на меня и снова зарылся пальцами в бородку.
– Я пытаюсь соблюдать приличия, миледи Коул. Только и всего. В последний раз доступ к архивам у меня просили совсем недавно…
– Кто? – я потянула пальцем цепь на шее. – Получить доступ в главный архив имеет право лишь…
Печать дома Коул предстала во всем своем величии. Райли прищурился, будто не был уверен в подлинности клише. Женщины в его семье, выходит, не держали при себе печатей.
– Верно. – Он повременил, постучав указательным пальцем по кубку, который держал все это время. – В архивы просился ваш клерк. Наместник, вернее сказать, – к нашему общему и немалому удивлению.
– Хорун?..
– Ему не мешали, скажу сразу. Несмотря на все обстоятельства, он осторожно встретился со мной взглядом. – Переполох, несомненно, случился. Но так, по первости дней… Что возвращает нас к прежнему вопросу.
Он поднял кубок, шумно сглотнул и небрежно поставил его на край столешницы, чуть толкнув пальцами, чтобы не наклоняться вперед.
– Что вы надеетесь обнаружить в архиве, миледи Коул?
– Пусть этот разговор не выйдет за пределы кабинета, – невозмутимо ответила я. – Кто-то промышляет у нас под самым носом. Дело серьезное.
Райли озадаченно скривил губы. Уж видно, что все его серьезные дела касались одной выпивки и бахвальства перед девицами.
– Настолько? – он потер колено во второй раз. – Могу ли я узнать подробности?
Он как-то криво улыбнулся.
– …или я – часть этого дела?
Все-таки с возрастом он поумнел. Я тщательно взвесила слова.
– Пока рано делать выводы. Кто угодно может быть частью этого предприятия, по собственной воле или без понимания…
– Вы так убедительны, что теперь и я начинаю волноваться.
Если это была издевка – ничего более жалкого я в жизни не слышала. Я взяла печать в руки и сделала вид, что увлеклась ею:
– Промедление может дорого обойтись. – Райли все еще был далек от тревоги, я помогла: – Мне крайне любопытно, что скажет Его Величество, если вдруг в обход нас выяснится, что золото уходит на нужды мятежников, врагов короны…
Старший сын Киригана плохо владел лицом – уголок его губ дернулся, не то в усмешке, не то в презрении. Попала в цель.
– Миледи Коул, – начал он и торопливо пригладил пальцами бархат кресла, – все мало-мальски серьезные бумаги еженедельно отправляются моему, – пауза, выразительный взгляд, – и вашему отцу. Уж поверьте, будь там малая толика угрозы Его величествам, Воснии или порядку – они бы незамедлительно…
Я оттянула воротник и спрятала печать под платьем.
– Мне почудилось, или вы и впрямь пытаетесь скрыть от меня доступ в архивы?..
– О, я не имею никаких возражений! – вдруг оживился Райли.
– Тогда…
– После того как ваш отец одобрит эту идею, разумеется.
Наши взгляды встретились. О, как бы мне хотелось выбить ему хотя бы один глаз! Второй, к сожалению, понадобится сыну Киригана, чтобы провести меня в специальный архив и найти бумаги.
Будь здесь один из моих братцев, готова спорить – нужные отчеты уже лежали бы на столе. Сидя на жестком гостевом стуле, я всерьез задумалась о том, не нанять ли мне взломщика, который способен читать и не боится петли. И умеет держать язык за зубами в том случае, если…
– С этим возникли какие-то сложности? – сын Киригана почуял мою слабость.
Я заставила себя улыбнуться.
– Как вы знаете, мой отец очень стар. Ему трудно даются путешествия из города в город…
– Боюсь, без личного присутствия господина Коула это будет нарушением договора.
«Какого еще договора, песий рог?!»
– Все-таки, мы с вами, миледи, – его взгляд погрустнел, – не так уж и свободны, верно? Я имею в виду в управлении. «Арифлия и Коул», ха.
Он покачал головой, неторопливо поднялся, прошел до столика с графином и наполнил половину кубка.
– Одни названия, – протянул напиток, нависнув надо мной. В кубке плескалось темное вино.
Я не притронулась к угощению.
– Теперь вы пытаетесь повернуть меня против родного отца?
Сын Киригана нахмурился, его лицо вытянулось. Он выпил из отвергнутого кубка сам. Вино покрасило его губы в розовый цвет.
– Что вы! Как уж против них идти. Вам ли не знать, миледи…
Скользкий уж. Мне подумалось, что у моих братьев такой же грустный взгляд, когда они коснутся выпивки. Кровь и власть – вот и все, что волнует слабых мужчин. Проливают кровь ради большей власти и владеют лишь для того, чтобы лить кровь. Порочный круг.
Я плавно поднялась и расправила складки на ткани.
– Нет ничего, что могло бы отвернуть меня от семьи, Райли. Я вернусь. И лучше бы вам подготовить эти бумаги.
Сын Киригана дернул плечами и беззлобно произнес:
– Буду ждать вашего возвращения, миледи Коул.
Он отвернулся к окну, и я не стала тратить ни минуты на эту бестолковщину. Когда дверь легко открылась после моего касания, сын Киригана добавил чуть тише.
– «Арифлия и Коул». Не более, чем слова.
И двери закрыли.
В полдень прошел гадливый косой дождь. Мы ждали, собравшись в ночлежке. Делали вид, что ничего не ждем. Медяк так и не просушил свои башмаки, и потому, когда переминался с ноги на ногу, отвратительно чавкал подошвами. Злиться на сраную погоду – без толку, потому я одаривал Медяка таким взглядом, что тот забывал спрашивать, долго ли нам осталось ждать. Кабы я сам знал.
Напротив, через две стены и одну просторную улицу вальяжно постаивал бордель. «Милая грешница», как его тут прозвали.
– Эй, Мол, – шикнул Два Зуба.
Я высунулся за ставни, и крупная капля разбилась об голову. Улица уже не полнилась зеваками, но на ней все еще оставалась лишняя троица. Халим не говорил, что их будет так много. Халим вообще зазнался, и о делах все больше молчал. Я поднял руку: еще не время.
– Долго он там будет возиться? – ковырялся в зубе Конюх. Вот уж кому больше всех не терпелось вернуться к женушке.
Это не имело ни малейшего значения. Вот полуседой гвардеец с подпевалами, тершийся у поворота к «Грешнице», – другая песенка. Поговаривали, что его часто видели при графине, а я в толк никак не возьму, для чего брать такого старика в охрану. Ну да и хер бы с ними.
– Эй, Мол, – доставал меня Два Зуба.
И с ним бы тоже. Никакого терпения в наши времена. Я показал ему жест, оттопырив все пальцы на левой, – как бы еще разглядел, чего надо. Побегут ведь все вчетвером, дай им волю…
В приоткрытых ставнях «Грешницы» замерцал огонек свечи. Дрогнул, поугас и снова зарыжел.
– Вон же сигнал, Мол…
Я высунулся, прикрыв затылок ладонью. Гвардеец-старик с подмогой растворился в темноте, точно по льду ходил после капели. Странное дело, как все так совпало. Я сглотнул ком, застрявший в горле, переждал и снова высунулся в переулок: ни души. Спят ремесленники, вольные пьют под крышами, и только нам приходится марать руки в полутьме.
Огонек засиял ярче. Пора. Пальцы сжались в кулак, и Два Зуба подскочил к окну и свесился, достав ногами до козырька. Его кожанка скрипнула, когда тот согнулся, коснувшись ногами земли.
– Потолковать. Не забывайте, – шепнул я, да только не все услышали.
Пока я спускался, Два Зуба уже пересек улицу и притерся у дверей «Милой Грешницы», точно вор. Медяк с Конюхом дышали ему в спину, а Ругга оглядывался на меня. Не стоило брать его с нами: зелен еще, юн. Лучшие мыслишки приходят опосля. Уж на одного-то повесу, нюхнувшего искрицы, хватило бы и четверых. С лихвой бы хватило.
Старшая у борделя не поменялась. Мадам Попурри, размалеванная, точно одна из девок, коротко обвела нас взглядом.
– Сладкой ночи, господа, – на господ мы, признаться, никогда не походили, – чем могу…
– Мы к Эвелине, – подмигнул я. – Как оговорено.
Еще мгновение мадам осматривала нас, затем чуть качнула головой и натянуто улыбнулась.
– На втором этаже, по правую руку от выхода. Там будет зал с большими дверями и птицей над входом. Ни с чем не спутаете.
– Какой птицей, Мол?
Я ткнул Два Зуба локтем и повел всех к лестнице. Бордель натопили на славу: самому хотелось раздеться. Ругга нервно сглотнул, увидев шлюху в одной рубахе и рыбацких сапогах. Та подмигнула ему.
– Только не испачкайте ковры, – крикнула мадам в наши спины.
Я не стал спрашивать, для чего в борделях стелют ковры: все они обрызганы и перепачканы ясно чем.