Пробираясь к лестницам, я слышал девок, вопящих, точно раненые. Мужчины делали свое дело тихо. Только за широким пологом звучала пьяная исповедь:
– Увидал ее и обмер. Веришь? – женский наигранный смех. – Обмер, клянусь!
Ругга неосторожно загромыхал сапогами по ступеням.
– Потише, дурень, – гаркнул Два Зуба, что никому не помогло.
Столпившись в коридоре, где от силы могли уместиться два гвардейца в ширину, мы замешкались. Ругга дернул головой:
– От входа налево?
– Сказали, что по правую руку, – я почесал затылок.
– Птица вон, – Конюх ткнул пальцем в большую резную дверь.
Из-за двери тянуло ароматными смолами. Я встал перед входом, поднял ладони и напомнил всем еще раз:
– Потолковать, слыхали?
Трое кивнули: Ругга, Конюх и Медяк. Я почти с мольбой уставился на Два Зуба. В зале за дверью послышался мужской голос:
– В чем еще она солгала? Может, в том, что мы венчались? – одинокий смешок.
– Тук-тук, – отбили костяшки моих пальцев.
– И ведь клялся же, что все, все кончено, – снова тот голос за дверью.
– Я сейчас вернусь, – это уже говорила женщина, хоть ее и не спрашивали.
Тихие шажки, и запах смол стал сильнее.
Я невольно подумал, что в такой большой зал проще зайти с балкона по веревочной лестнице. Будто мы – труппа сраных циркачей, вороватые бродяги… Вот до чего доводит работенка Халима.
В проеме показалась тонкая ручка с чистой кожей и ровными ноготками. Кому, как не Эвелине, обслуживать всяких повес? Пальчики поманили к себе. Я честно извлек золотые монеты и ссыпал их в ладонь. Золото пропало, появилось личико.
– Весь ваш, мальчики, – смешливо сказала Эвелина и просочилась в узкую щелку между дверьми, точно вода.
Главное – не думать о щелках и всяком узком и мокром, когда видишь кого-то вроде Эвелины. Останешься с голой жопой. Или наедине с пятеркой незнакомцев, коли дело дойдет до курева.
– Потолковать, ребята, – снова шепнул я и запустил всех в зал.
Ну, без портков оставляют и аристократов, как видно. Тот развалился на бархатном лежаке, бесстыдно закинув одну ногу на другую, из одежды – одна зеленая накидка, судя по блеску, из гребаного шелка. Та своей задачи не выполнила, сбилась где-то под поясницей, скаталась на рукавах. Это повесу не колыхало. Судя по его застывшему взгляду, он забыл не только Эвелину, но и мать родную.
Ругга брезгливо отвернулся, остальные видели не только голых, но и выпотрошенных людей. После такого чей-то стручок или титька – даже не повод для смеха.
– Драс-сти, – издевательски протянул Два Зуба, подбираясь неторопливым шагом к лежаку.
На столике, возле плетенки для фруктов, тлела трубка. Искрица лучшего сорта, тут Эвелина дурить бы не стала. В зале коптили яркие, длинные свечи. Они будут гореть часами – времени у нас с лихвой.
– С тобой поздоровались, рыло, – начал грубить Медяк.
Рылом такой профиль я б не называл. Повеса-то не из местных. Болезненно-белая кожа, темные волосы, разрез глаз – диковинка для наших баб. Видать, и впрямь с Излома, не соврал язык.
Не ясно только, как повеса управился с тем, кто Симону голову отвернул и оставил еще дюжину переломанных тел у ночлежки Крига.
– Эй! – Конюх двинул ногой по столику. Громко, но без ущерба. Вот он весь Конюх – много шума да ничего.
Взгляд повесы не прояснился, но он хотя бы повернул голову к нам. Ругга хмурил брови и стоял за спинкой лежака, откуда, должно быть, не видно никаких стручков. Медяк выпятил свой таз так, чтобы это выглядело устрашающе: на поясе висели два ножа и толстая рукоять палицы. Два Зуба устрашал одним своим видом, заслоняя оба подсвечника и лампаду разом. Повеса еще не додумался, чем пахнет дело:
– Я не заказывал мужчин, – беззаботно дернул он плечами. Потом добавил: – А говорили, что тут только шлюхи…
Я с силой взялся за рукав, придерживая Два Зуба. Тот раздувал ноздри, вот-вот бросится.
– Это мы-то шлюхи? – оскорбился Ругга.
«Потолковать», – произнес я одними губами. Повеса покосился на угол с правой стороны от входа и весело заговорил:
– Ах да. Вы замечали ее? Старуху. Кажется, она всегда была где-то рядом, но я не… – он потер уголки глаз. – Она… поет? Может, и вы – как она?
Медяк обернулся, затем уставился на меня, потряс головой, всем взглядом будто спрашивая, какого хера происходит. А вот Конюх понимал, что к чему.
– Мы-то всамделишные, пьянь. Сейчас ты узнаешь…
Я остановил его, окликнув. Повеса потер глаза – от искрицы те часто слезились.
– Посадите его, – раздраженно сказал я.
Конюх встал слева от повесы и потянулся к плечу, но тот сел самостоятельно, хоть и видно, как у него кружилась голова.
– Нет, правда. Вы ее слышите?
Два Зуба шагнул ближе, вывернувшись из моей хватки, и гаркнул:
– Че за херню ты несешь!
– Он пьян, – напомнил я. – Чего еще делать пьяному?
Надо было попросить девицу подсыпать ему поменьше дряни.
– Это я-то пьян? – обиделся повеса и пошире расставил ноги, будто сидеть нагим – не самое что ни на есть удобство. – Вы меня точно с кем-то спутали. Обычно я никому на хер не сдался, что, впрочем, меня вполне устраивает…
Он задрал голову к потолку и покачал ею:
– Но я теперь муж важной особы, да? – он обвел нас плывущим взглядом. – Вы зря ищете графиню в борделе. Ее тут нет. Впрочем, если здесь есть даже вы, – он призадумался.
– Нам не нужна никакая графиня, – гаркнул Два Зуба. – Говори про Варда!
Повеса часто заморгал и поправил накидку за спиной.
– Он же мертв?
– Вот именно!
Какое-то скучное понимание нарисовалось на лице повесы. Он слегка одернул свое подобие одежды и произнес.
– А-а. Вот оно как. Вот кто за ним пришел…
– Кто? – туповато спросил Ругга.
Началось. Я спохватился, подошел к дверям и вдел прочный засов. Повернул голову к Медяку – тот прикарманивал кошель, оставленный у выхода. Я жестом показал, чтобы он сосредоточился, перестал трогать всякую херню.
– Так кто, на хер? – говорил за моей спиной Ругга.
Что-то разбилось. Я резко обернулся, заплясали тревожные огни. Черепки битого кувшина разлетелись по широкой овечьей шкуре. На резком выдохе завизжал Два Зуба. Лежак побагровел: от вина, крови?..
– Вы, – коротко ответил повеса. И каким-то образом уже стоял на своих двоих.
Всем стало не до разговоров. Со спины на повесу прыгнул Ругга, замахнувшись дубиной. Задел столик. Масло лампады разлилось, зашлось пламя.
– Н-ну, с-сука, – заревел Медяк и пробежал мимо, позвякивая краденым кошелем.
– Живьем, живьем брать, – пытался перекричать их я.
Дубина разминулась с повесой, Два Зуба размахивал руками перед собой – кувшин разбили о его лицо, и вино попало в глаза. Конюх, присогнувшись, никак не мог обойти его, чтобы схватить повесу. Пятно зеленого шелка сдвинулось влево, что-то хрустнуло, и Конюх зашипел. Обомлев, я выдохнул:
– Как?..
Ругга вновь замахнулся дубиной.
– Смотри, куда…
И та въехала с влажным хрустом в лицо Медяка.
– …куда бьешь! – гаркнул я.
Монеты разлетелись по полу, Конюх наступил на них и проехал башмаком по ковру, взмахнув руками. Я достал ножик, воспользовавшись тем, что повеса повернулся спиной. Проскочил за Руггой, укрывшись от взгляда, – Медяк занимал повесу:
– Держи яго, – разъяренно крикнул он, сплюнув зуб.
Я наступил на пламя, сблизился с повесой, целясь ножом в связки у задницы – без них не спляшешь! Это был мой лучший удар, поставленный смолоду. Зелень шелка обнажила кожу, залитую вином… Кровью? Что-то ледяное коснулось запястья, и кинжал выбило из моей руки, точно бы та онемела, отказала. Повеса полуобернулся, не глядя в мою сторону, согнулся, не успел я сделать полувдох, и бросился, точно змея. Теперь мы встретились взглядом. В его руке, не меньше ножа, лежал бордовый обломок ручки с опасным сколом. Я отшатнулся, опоздал.
– Н-не…
Замах прорезал воздух перед моим лицом – Ругга ухватился за ткань за спиной повесы. Я споткнулся – чертов Конюх! – и отполз, отбив зад, подальше к выходу.
Сердце бешено колотилось. Если бы не Ругга – я бы остался без носа, глаза, верхней губы…
– Держи! – выдохнул он.
Я моргнул, а когда открыл глаза – зеленый шелк выскользнул из хватки. Повеса затерялся за телом Ругги, а потом выскочил вперед. В его руке блеснул нож. Мой нож?
Хлясть! Завопил Конюх, упал на колено и обхватил ногу – рукоять торчала промеж его пальцев.
– У-ы-ы, – утробно завыл Ругга, держась пятерней за глаз. Из-под ладони показалась черная, точно смолка, кровь.
В жизни я повидал тысячи лиц. Лиц в смертных муках, лица головорезов. Отнимая жизнь, лица полнились яростью, горем, страхом. Мешался там и восторг с болью. У пьяного повесы на лице застыла скука, великая неохота. Точно бы это все – постылая работенка, которую закончить бы поскорей.
– Постой, – крикнул я. – Не на…
Два Зуба схватил повесу за локоть, занес свободную руку для удара. Они, казалось, обнялись. И столь же быстро расстались, и Два Зуба упал на задницу, держась за голову, что-то хватая у себя на лице.
Стало темнее – огонь сплясал, озаряя стену, подсвечник врезался в чью-то голову, свечи рассыпались по полу, угаснув. Я не знал, кто из моих парней скулил в этом полумраке. Плесь! Вторая лампада грохнулась, масло разбежалось по полу, и снова стало светлее.
Повеса вскочил на подголовник лежака, Ругга поморщился и прикрыл единственный глаз, и в этот же миг стопа повесы толкнула Конюха в горящее масло.
– Аш-ш! – закричал тот, закрутившись на полу. Зашкворчали обожженные рука, спина, боги знают что еще.
Два Зуба взревел и расставил широко руки. Его рот с правой стороны был разорван почти до уха. Повеса выхватил столик, трубка с искрицей покатилась по полу…
– Что за херня?! – прокричал Конюх, держа обожженные руки перед собой.
Ругга зашел со спины, отвел дубинку как можно дальше, целясь в голову повесы.
– Живым его!.. – неуверенно выдохнул я.