– Две сотни золотом, миледи.
– Мелочь. – О, я была готова к любому разочарованию.
Наместник сбивался с мысли.
– На его рукаве я приметил капли крови. Должно быть, он думал, что те незаметны, – Хорун вновь отвел глаза. Я почувствовала гордость за своего пса – каким наблюдательным он стал! Окуни человека в кипяток, и вот оно, преображение.
– И?
– И он очень спешил.
Мы свернули на улицу Покоса, под большие тени от башен Восходов.
– Куда спешил?
– Думается мне, прочь из города, а уж там – как пойдет…
Мне впервые захотелось расцеловать пса.
Возле банка собирались люди. Сержант Восходов нерешительно мялся перед дверьми, за углом постаивали попрошайки, полагая, что их не погонят прочь.
– Быстрее, – приказала я, и Джереми с Вудом распихали зевак перед входом.
– Зачем так грубо? – возмутилась селянка, и я сама отпихнула ее плечом.
– Дорогу!
Не стоило создавать шум, привлекать внимание – мы могли спугнуть добычу. Но и промедление ни к чему хорошему за этот год не привело.
– Позвольте, что происходит? – двинулся к нам сержант.
Хорун подбежал к окну в главный зал, поднялся на мыски, заглянул в окно.
– Он там? – задыхаясь, спросила я.
Клерк кивнул. Я широко улыбнулась.
– Схватите его, вы, двое.
Псы сегодня соображали на удивление быстро – оба скрылись за дверями в мой банк.
– Позвольте, – настойчиво лез сержант. Я встала перед ним.
– Это мои владения. Меня зовут Сьюзан Коул…
С хрустом вывалилась оконная рама, и резной стул рухнул в грязь на перекрестье дорог. Укрыв лицо и руку плащом, из разбитого окна выпрыгнул мужчина среднего роста. Весь его правый бок был замызган кровью. Мужчина бросился в переулок, не оборачиваясь, – я не успела запомнить его лица, а он не приметил моего. Вуд, точно гончая, выпрыгнул следом, разминувшись на несколько ударов сердца.
– На помощь! – улепетывая, визжал мужчина. – Убивают!
– Живым! Берите его живым! – крикнула я в отчаянии – за беглецом остались бордовые следы.
Джереми с хрустом поставил колено на раму и с рычанием одолел преграду. Дзеньк! Его доспех скрипнул и зазвенел, а затем загромыхал, приглушая мои слова.
– Живым, – без особой надежды выдохнула я.
Сжала кулаки, зажмурилась. Повела плечами и выпрямила спину. Когда раскрыла глаза – из банка меня рассматривала дюжина клерков и охранников.
– Позвольте, что это здесь происходит? – настойчиво спрашивал сержант Восходов.
– Да заткнись же ты наконец!
Он оскорбился. По счастью, оскорбленные мужчины мигом забывают свои вопросы.
– Миледи? – неуверенно начал Хорун.
Я молча, не выдавая спешки, отправилась по кровавым следам.
На стуле, крепко связанный по рукам, ногам и прихваченный двумя петлями за грудь и пояс, сидел беглец. Местный, если судить по неопрятной одежке и воснийским ботинкам с укрепленной подошвой. Как видно, изнутри их отделали овчиной – портки были заправлены в обувь. На голове его плотно сидел мешок – еще одна осторожность.
– Кто он? – шепнула я.
– Бук, миледи. Так уж назвался…
– Не похож на дерево.
Пленник неразборчиво проворчал что-то в грубую ткань.
Я шепнула клерку:
– Ты свободен. – Чем меньше лишних ушей, тем лучше. Когда все еще пунцовый после бега Хорун поклонился и покинул нас, я подошла к горцу. – Посмотри метки на его коже.
Горец вытащил нож с резким звуком, который уж точно ни с чем не спутаешь. Пленник дернулся.
– Послушайте, я не знаю, кто вы, но уверен, мы сможем…
Лезвие рассекло его рубаху от ворота до промежности.
– Я-а… – его голос дрогнул, подошвы царапнули пол. – Послушайте, я…
Надо было раздеть его до того, как связали.
– Ничего интересного вы там не увидите, уверяю вас, – пытался он шутить и неумело скрывал страх.
Лицо Вуда не выражало ничего, кроме сосредоточенности, когда он разрезал толстую кожу штанов и вырвал обрывки из-под задницы.
– Видите? – совсем невесело пытался шутить человек с мешком на голове. Его уже вспотевший живот то раздувался, то заходил под ребра. – Ничего… такого…
Из десятков мужчин Воснии этот действительно ничего из себя не представлял.
Вуд сорвал правый рукав. Я придвинулась к пленнику шаркающим шагом, чтобы не прозвучали каблуки. Запястье его было чистым, без следа. Если не считать небольших шрамов и свежих синяков.
Левая рука ничем не отличалась от правой. Вуд вопросительно глянул на меня. Ноги пленника дурно пахли, оставшись без обуви. Я показала пальцем на запястья и покрутила им в воздухе. Горец с силой повернул чужую ладонь так, что мы увидели и обратную сторону руки. Пленник резко вдохнул сквозь зубы.
– Ничего, – хрипло ответил Вуд.
Я прикусила нижнюю губу. Пленник распрямил плечи, почувствовав себя увереннее.
– Коли вы смотрите метку, тогда, должно быть, вы знаете, кто я.
Мое сердце пропустило удар.
– И я точно не тот, кого вы ищете… Нас за ним отправили, а тут уж выяснилось, что…
«Нас». Как много этих крыс в родном краю? Я прервала его:
– Сперва назови имя.
Пленник недолго думал:
– Мое? Мол меня звать. Вам не доложили? Мы с Медяком, Руггой, Конюхом… – голос его просел. – Да смилостивится Мать над их душами…
Не имена, а сплошь дурные клички. Честные люди так не назовутся.
– Мы искали его, впятером. Знал же, что дело нечисто, еще когда на второй месяц поисков… ни слуху, ни духу…
Я с трудом понимала его болтовню.
– Искали, и? Что обнаружили?
Из-под мешка послышался нервный смешок:
– Что он мертв!
Я цокнула языком.
– Вот-вот! Я так же сделал! Как мне идти к Халиму с пустыми руками? Так и так, ваше преподобие, мы тут изволили обгадиться! Да он бы шкуры с нас…
Халим. Халим из Крига? Его преподобие, настоятель храма? Редкое имя.
– И что вы сделали? – я старалась звучать так, словно знаю, о чем речь.
Совершенно не ясно, возможно ли это передать одним голосом. И не лгут ли мне.
– Пошли искать того, кто его прикончил, ясное дело!
– Нашли?
Настала гнетущая тишина. Вуд размял плечи, явно притомившись ждать. Я подняла ладонь, сдерживая его. Не сейчас. Только не в этот миг. Пусть только попробуют испортить мне хоть что-нибудь…
– Он всадил Ругге осколок горшка в гребаный глаз, – заговорил пленник. – Голыми, мать его, руками…
Я забыла, как дышать. Джереми взволнованно обернулся в сторону выхода.
– Нас было пятеро. На одного, понимаете? Он пьяный, как мерзлый окунь, курили что-то, я приплатил за то Эвелине… это шлюха, чтоб вы знали. Я думал, чутка прижмем, потолкуем…
Похоже, те синяки – не работа моих псов.
– Я думал, это просто подстилка, понимаете? Ряженый, в шелковой накидке, подстилка графини. – Он шумно выдохнул. – Не говорите Халиму, Матери ради. Три шкуры сдерет… Ну как я мог подумать иначе, он же без оружия там сидел! Корона турнира – да кому какая, на хер, разница, когда пьян и совсем одинешенек?
Я еле сдержалась, чтобы не одернуть его. Не показать нетерпения.
– О ком речь?
Кажется, этот тюфяк расплакался. Наверняка скорбел по своим никчемным дружкам. Он втянул воздух и захлюпал.
– Первый мечник Крига, говорят. Талари, Хари, как его там…
Я застыла. Глубоко вдохнула и, не выдержав, рассмеялась. Прыснула, как глупая девчонка, которой впервые показали член.
– Тахари? Лэйн Тахари, щенок из Дальнего Излома?
– Во! Лэйн… вот как его звать.
– Он удирает, едва завидит опасность, – фыркнула я. – Вы явно путаете…
– Возможно, это вы путаете его с кем другим. – Вдруг задерзил пленник. – Это чудовище, бешеный пес!
Бешеного в первом мечнике не было ничего. В постели он лежал покорнее овцы, и даже выбравшись на манеж при оружии, то и дело поддавался. Смотрел себе под ноги, точно поденщик, еще вчера возделывавший землю. О, а уж как часто он жаловался на судьбу, покуда я не пригрозила ему как следует! Верно говорят: раз уж мужчине дана красота, сгодится он только в постели.
– Скажи-ка, – отсмеялась я, перевела дух. – Где другие носители метки?
Голова в мешке приподнялась, точно бы пленник смог разглядеть нас сквозь грубое сплетение нитей.
– Разве… вы не знакомы?
Я придала голосу всю твердость, которая во мне была:
– Назови хотя бы одно имя.
– Разве вас не послали за мной? – теперь он казался испуганным.
Так я поняла, что дальше разговор не пойдет легко.
– Хорошо, будь по-твоему, – процедила я и нависла над ним. – Кому ты служишь? Только Халиму из Крига?
– Я сл-лужу, – промямлил он, – Его Величеству…
– Грязная ложь! – выкрикнула я и ударила по мешку ребром ладони.
И отошла, потирая отбитую, саднящую руку. И почему у всех бойцов столь крепкие лбы? Как бы и мне хотелось иметь такую силу, что разбивает пустые головы одним ударом…
Я потрясла запястьем в воздухе и обратилась к горцу.
– Сломай ему палец. Пока – один.
– Вы мне солгали, – обмершим голосом заговорил человек в мешке. – Ты, лживая, паршивая сука… с ним заодно!
Вуд достал палицу и придержал ладонь пленника на краешке стула.
– Ошибаешься, – бросила я.
Хрясь! Палица упала на фаланги, и звонкий крик почти оглушил нас – мешковина не помогла.
– А-уф… – пыхтел и всхлипывал пленник, – ах-ха-хо-оу…
Агония. Тот миг, когда в голове даже у распоследнего пса все проясняется. Стоило лишь немного направить:
– Твоя жизнь ничего не стоит. Я легко заберу ее, – я обошла стул кругом и, переборов отвращение, прикоснулась к влажному плечу, – и уйду с чистыми руками. И буду очень сладко спать до конца своих дней, уж поверь.
Его живот весь покрылся испариной, ходил туда-сюда. Палец темнел на глазах, распухал, словно бутон к полудню. Совершенно некрасивый бутон.
– Эти часы, проведенные здесь, даже не запомнятся мне. Для тебя же, напротив, – я сделала еще один круг, и заговорила вполголоса: пленник начал затихать, – это самые важные часы в жизни. Станут ли они последними?