Я слегка прикоснулась к поврежденной пятерне. Он завыл.
– …И будут ли полны ненужных мук? Жуткой агонии?
Крупная дрожь зашевелила голое мокрое тело.
– Отвечай, – повторила я, когда бессмысленные стоны и всхлипывания подзатихли. – Назови имена тех, кто ходит с меткой. И это кончится, даю слово.
– Я не знаю ничего, не знаю, не знаю, – заскулил пленник. – Они знают! Мне говорят имена, в-внешность. Я ищу… искал с ребятами. Я просто так работаю, мне ничего…
– Подумай хорошенько, – вдруг подал голос Вуд. Его улыбка казалась мне неприличной.
Пленник зарыдал. О, если бы это хоть кому-нибудь помогало…
– Пожалуйста, – он застонал, продолжил срывающимся голосом, – я выжил, я сбежал оттуда, чтобы выжить, я не хочу…
Палица легонько коснулась разбитых пальцев.
– А-ох-хо-хо-о…
Я придержала Вуда за рукав, чуть потянув в сторону.
– Просто дай мне то, что я ищу, – сказала я мягче. – И все это закончится.
Пленник помотал головой, зашуршав тяжелой тканью.
– Я хочу. Матерью клянусь, что хочу… но не знаю, клянусь! Халим все знает, это Халим… Вы меня убьете, – всхлипнул пленник. – За что, за что?..
– Твой выбор, – вздохнула я и кивнула Вуду.
Палица соскочила, раздавила уже опухшие пальцы, брызнула кровь. Из-под посиневшей кожи вылезли бело-розовые осколки…
– Я-а н-не знаю-ух-ху-ху-у…
Сто ударов сердца. Вопрос. Тот же ответ. Палица поднимается – настал черед среднего пальца. Хруст, осколки, вой. Мешковина мокнет с обратной стороны. Больше ударов сердца, старый вопрос, никчемный ответ. Испорченный безымянный палец.
– Священники, Арифлия, бандиты, теперь и первый мечник? – я расхаживала от стены до лестницы, возвращалась обратно. – Они везде! Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю…
Джереми молчал. Стоял, уже не выгибая спину, как раньше, – так, затесался рядом с полками. Сам как трофей, покрытый пылью.
– Ух-ву-ву… – всхлипывал и скулил бестолковый дурак. Должно быть, ему нравилась чертова боль. – Пв-жалста, прохшу, я не…
Вуд оскалился и снова поднял палицу.
– Стой!
Я запоздала – палица размозжила последний палец.
– Агвх-р…
Визг резко оборвался. Пленник обмяк на стуле, неестественно согнувшись – клюнул перед собой носом, уронил голову на грудь.
– Дурья ты башка, – я оттолкнула Вуда в сторону. – Рано! Эй. Эй?
Потормошила пленника, ударила его по щекам сквозь ткань. Голова безвольно мотнулась в сторону и вернулась на прежнее место. Едва заметное дыхание раздувало живот. В остальном – никакой жизни.
– Идиот. Теперь он вовсе бесполезен!
– Прошу извинить, м-леди, – никакого раскаяния. Вуд не умел скрывать свое наслаждение.
Хоть кому-то нравилась вся эта дрянь.
– Сколько он так пролежит? – я вздохнула. Покосилась на Джереми. Тот понуро стоял, где стоит. – Проклятье.
Что-то полилось. Под пленником растеклась целая лужа – сбежала ручьями по голым ногам, ножкам стула. На лице Вуда не было и признака вины.
Все кругом обгадились, один другого хуже.
– Просто великолепно. Ты, позови Ганта, – Джереми удивленно поднял на меня взгляд. – Да, прямо сейчас!
Пес чуть поклонился и исчез за дверью. Огоньки лампад теперь отражались только от палицы Вуда.
– Так быстро? – я с неверием толкнула голову пленника, не вступая в лужу под ногами. – Как это возможно?
В Воснии с каждым годом делалось все меньше мужчин.
– Это со всеми случается? – я спросила Вуда, потому что спрашивать больше и некого.
Тот дернул плечами:
– Мои пальцы не трогали, м-леди.
Я посмотрела на его руки: грубые, в шрамах, охочие до драки.
– Ты с малых лет на такой службе. Неужто тебя не ломали, не ранили, не брали в плен?
Вуд ответил, не меняясь в лице.
– Секли, – и добавил от себя, чего ранее с ним не случалось, – это… иначе.
Когда Джереми с Гантом вернулись, в подвале смердело еще хуже. Пленник перестал дышать.
– Дерьмо, – выругалась я. Джереми зарделся и отвел взгляд.
– После смерти – это весьма естественно, миледи, – начал Гант, – поскольку…
– Замолчи уже.
Я с раздражением пощупала еще теплую шею пленника, поднесла ладонь к носу. Ни одного признака жизни. Вуд дернул плечами, Джереми помазал лоб.
Еще один бестолковый мертвец.
– Мало тебя секли, Вуд. Слишком мало. – Я разочарованно кивнула в сторону покойника и заключила. – Нам понадобится кто-то более умелый в этих делах.
XVI. Чистое превосходство
На стене старого приятеля Веледаги висел роскошный ковер. Тонкая работа, серебряная нить. Стежки, крестики, Красные, мать их, горы. Залюбовавшись, я отставил ногу назад в реверансе и поклонился, а потом лихо подмигнул полотну, зная, что никто не увидит моей дурости.
– Какая встреча, – беззвучно шевельнул я губами.
Мало кто ходил в приятелях Веледаги слишком долго, попомните мои слова.
Лезвие легко сняло сначала один уголок ковра со стены, а затем – второй. Красные горы с грохотом рухнули на половицы. Пыль еще не поднялась, а я уже притаился в нише.
– Опять, на хер, – выругался хозяин дома, и ступени заскрипели под его неуклюжим телом.
Небольшой огонек свечи мазнул коридор.
– Тьфу, кха-кха. Вот срань.
Вид полотна вызывал трепет, даже когда горы со стежками прятались за изнанкой.
– И дня не провисел, – ругался приятель Веледаги. – Сраная срань! Как же так случилось…
Я задержал дыхание, лишь бы не наглотаться пыли. Хозяин дома не успел позвать слуг, чтобы вернуть ковер на стену. Свеча упала на пол и тут же погасла.
Два стежка. Моя сталь почти как игла, только без нити. Не сшить, а распустить края теплой кожи. Бордовый узор, моя роспись – вторая улыбка.
– Кх-глрх! – удивленно прохрипел хозяин дома.
Они часто царапали мои руки, если успевали схватить. Потом водили пальцами по горлу, прижимали ладонь к порезу, стараясь удержать кровь. И всегда глухо кашляли и елозили ногами, создавая лишний шум. Я присел рядом с умирающим и прошептал:
– Кажется, я должен был что-то передать от Веледаги. Но, признаться, я подзабыл, чего там было. Да и он не узнает. – Умирающий всхрипнул и поглядел на меня как на идиота. – Ты же не скажешь?
– Гх-л…
– Вот спасибо. Я знал, что мы поймем друг друга. – Я вытер кинжал об рукав и осмотрелся. – Знаешь, пока я ждал, как ты поднимешься, – успел просохнуть. Паршиво мне. Ткни-ка пальцем, где у тебя выпивка лежит?
Старый приятель Веледаги выпучил глаза и захлебнулся, уставившись на меня. Вернее, куда-то за мое плечо. Должно быть, в этой темноте он не успел разглядеть даже моего лица.
Лужа черной крови добралась до уголка ковра, сделала бледные нити ярче. К Красным горам прибавилось красное небо. На первом этаже что-то заскрипело: должно быть, кто-то еще проснулся. Настоящее искусство так просто не стащишь.
– Какое добро пропадает, – вздохнул я и отправился прочь.
Как уж вам ведомо, я спал до полудня. В этот раз не успел даже умыться. Проспал бы еще, да почувствовал, что не один в своем доме. Веледага не стучался.
– Сказывают, вчера преставился старина Стежок. – Быстрый взгляд с прищуром.
Я с кряхтением потянулся к столешнице, ссыпал на еще свежий лист немного искрицы с санхалом. Потом вытащил щипцами небольшой уголек из жаровни и разжег им свечу.
– Должно быть, кто-то пробрался к нему вечером.
Забив чью-то трубку, я рассыпал немного табака на столешницу. Послюнявил палец, собрал соринки и вернул его обратно на язык. Поморщился. Нет, надо было смахнуть на пол. Коли меня спросите – никогда не пробуйте искрицу на вкус.
Веледага присел на стол передо мной и пододвинул свечу поближе. Вчера я обжегся, пытаясь наловчиться с этой штуковиной…
– Жаль ковер, семейное дело, мгм… Но мало ли что может случиться, когда убийца приходит в дом?
Куртизанка из Горна постучалась в проем. Я прогнал ее жестом.
– Мне всегда было крайне любопытно, как ты их берешь, – Веледага вечно нес двусмысленный бред, а потом дивился, что его не так поняли.
Я покрутил трубку с искрицей, послюнявил обожженные пальцы и лениво ответил:
– Как-как. Лежа, хером.
А еще Веледага всегда хрюкал, делая вид, что ему смешно от самых тупых шуток. И часто подлизывал, как ему чего было надо. Должно быть, так оно все и держалось в остроге.
– Две Улыбки умеет рассмешить людей.
– Особенно в последний разок, – я пальцем нарисовал дугу под челюстью. А потом затянулся, подержал дым в горле, прикрыв глаза.
Веледага шевельнулся, судя по звуку. Я приоткрыл левый: коли меня спросите – даже опьянев, не стоит доверять людям. Особенно тем, кто тебе платит. Шпоры царапнули пол.
– Я про то, как ты работаешь, – он подошел к окну, но я знал, что краем глаза он смотрит в зеркало, повернутое ко входу. – Чисто, ежели так просят. Грязно и быстро, ежели надо. Но всегда выходишь сухим из воды, мгм…
Я выпустил кривое кольцо в потолок, чуть запрокинув голову. Веледага дождался, когда я втяну еще глоток дыма.
– Так ловко, будто чудеса вернулись в наш край, – сказал – и очень внимательно на меня посмотрел.
Моя рука поднялась выше, предлагая Веледаге трубку.
– Так обо мне говорят? – я мечтательно улыбнулся и облизал зубы, пробуя горьковато-кислый привкус смолы. – Сла-авно.
Веледага промолчал и встал рядом, нахмурившись.
– Будешь?
Искрица призывно тлела в моих пальцах.
– Нет, пожалуй. Гляди, не урони. Мне тут пожар не нужен.
– Я с семи лет забираюсь на деревья и чердаки, чтобы выжить, – приукрасил я. – Эти руки свое дело знают.
Веледага вытянул перед собой левую ладонь. Ее крупно трясло.
– Еще пара годков, и ты поссать ровно не сможешь, – хмыкнул он.
Больше дыма. Горячий туман – лучший на болотах. Я тянул слова, выпуская призрачные струйки через нос.
– Тогда я сделаюсь скучным пьяницей, заведу пару детишек, чтоб подставляли мне ведро…