– Ваше дело малое, мгм… – Шпоры прочертили новые полосы на земле. – Кто жил-поживал в Урголе?
– Мы все там бывали, кто сколько, – пожал плечами самый угрюмый из троицы.
– Бывали проездом.
– И по дельцу, да не одному, – с щенячьим восторгом закивал безусый горец.
Веледага выразительно шевельнул подбородком:
– Дом наместника в какой стороне от базара?
Молодчики призадумались. Первым ответил угрюмый:
– От цирюльни ближе идти, то по правую руку. В сотне шагах, а коли уж от ворот смотреть, там и базар рядом…
Голова остался доволен, потер руки:
– Ваше дело – туда наведаться и всех хорошенько занять. Хотя бы на четвертину часа, мгм…
И без того угрюмый молодчик посмурнел еще больше. Ему бы в плакальщицы с такой рожей, коли спросите.
– Четверть часа? Это ж весь Ургол обойти…
– Это можно, – перебил его самый юный из троицы. – Лишь бы потом не искали нам большой камень, да? Матушка моя одна осталася, а она не бросит это дело, ой не бросит…
– Помолчи, – сказал Веледага. – Больше всех тут рискуют мои парни. Вам бы я и дозор нести не доверил, – подбородок угрожающе шевельнулся.
Те переглянулись.
– Подгадить и удрать особо ума не надо, мгм… Да и везения, мальчики. Никто вас далече гнать не будет. Каждый вечер под окнами у наместника кто-то трется. А коли поймают…
Веледага кивнул на лохмотья, вывешенные на борту телеги. Молодчики поморщились – те, кто сразу смекнул, для чего они там.
– Это десять плетей, – прибавил угрюмый.
Они еще спорили какое-то времечко. Торговались, как девки за шелка.
Троица то и дело косилась на меня, а я боролся со сном. Тогда мне показалось, что это все – добрая слава и черная зависть, что по обыкновению идут рука об руку. Но я ошибся. Обгадился по полной, возомнив о себе невесть что.
Подготовка к работенке с Кливелом шла полным ходом, да только я всем мешался: не настало еще той ночи, когда бы потребовались мои умения. Тянулась сонная, прогорклая неделя, полная дождей. Лицо писаря мне приелось, грамота казалась мукой. Коли меня спросите, не зовите грамоту работой – одна пытка, без ножа и молота. Я искал любой повод удрать.
И повод нашелся. В тот день у ворот началась какая-то возня: с галереи слышались смешки – кажется, что-то разбилось.
– Эй, богослов, – крикнул Плюга, – пришел по наши души?
На галерее засмеялись совсем разгульно: дозор баловался искрицей не хуже прочих. Я выглянул за ворота. Так и есть. Пришел, стоит себе – бурая ряса, покрытая голова, руки в замке под брюхом. Оставил мула с небольшой повозкой у развилки. Заговорил трепетно, пытаясь подлизаться.
– Прошу меня извинить, и… доброго здравия пожелаю достопочтенным… э-э… защитникам. Я здесь по делу.
– Х-ха! Энто какие такие дела у таких, как ты, папаша?
– Вчера писари, сегодня – святые! Что завтра?
– Законники, – сплюнул кто-то.
Богослов не сдавался:
– Старая женщина попросила меня об услуге…
– Нам тут старухи не нужны! Только молодухи, да с хорошими титьками!
Циркачи не колесили по болотам, и даже эританские барды сторонились острогов, уж вы всекаете, по какой из причин. Потому богослов, искавший приюта под нашими стенами, походил одновременно и на шута, и на циркового урода, прыгающего в кипящий котел.
– Мне поручили кое-что передать, – без прежней уверенности сказал богослов.
На стене скрипнула тетива.
– Так вытаскивай, да оставь добро на дороге… и проваливай, покуда цел!
Я остановился, подумывая, что еще ни разу над воротами не висело тел в рясах.
– Чего медлишь, папаша? Так мы сейчас спустимся…
– После стрелы, так-то!
Богослов поднял дрожащие руки над головой и забормотал:
– Какое добро, милейшие! Послание это некоему Руту. Есть таковой среди вас?
– Так ты покричи, авось он и выйдет, – хохотал дозорный.
– Я… – голос нашего гостя совсем просел.
Это по мою душу пришли, как вам уж ясно. Был лишь один человек во всей Эритании, которого я ждал. Я осторожничал:
– Его нынче нет. Ты говори как есть, а мы уж ему передадим.
– Не обманете? Я побожился…
Нет, только циркачи и могут так веселить дозорных, попомните мои слова.
– Даю слово, уж как есть, что ему передам. – Я сам не смеялся лишь по одной причине: не жди добра, коли с твоим именем приходит абы кто.
Богослов покосился на галерею. Туда, где подсыхали мертвецы. Его лицо блестело, а голос делался все хуже:
– Передали, стало быть, извинения. «Прости меня за все, зла не держи». И кой-чего еще…
После этих слов он медленно и очень низко поклонился. На галерее веселились так, что кто-то уронил стрелу – послышалась брань.
Почти два года я ждал матушку в гости. Злился, прощал и снова ждал. В горле пересохло. Я вышел быстрым шагом на тропу под стеной, под самые стрелы, встал перед богословом – тот только распрямился.
– Не стрелять, – взвизгнул Плюга. – Одурели в край?!
Я прихватил богослова за рясу на груди и спросил:
– И это все?! – богослов то ли закивал, то ли просто задергался. – Где она? Как…
– А может и стрелять, – ни в чем не мог разобраться Плюга.
– Как было – все передал! Все до последнего слова, клянусь всеми богами, которые есть!
– Там четыре слова, миленькое дело! Где она, я тебя спрашиваю…
Богослов часто моргал и придерживал меня за запястье:
– Денек назад мы свиделись под Горном… я тут проездом, смилуйтесь!
Должно быть, матушка слишком торопилась вернуться домой, на скамью под окном. Оскал на моем лице почти причинял боль.
– Вот и вся благодарность – прислать святошу вместо себя? С парочкой скупых извинений, – я посмеялся, покачал головой. Богослова пугало все: и стена, на которую он косился, и мое лицо, и сам воздух у острога – он почти не дышал. – Щедра, мать! Щедрее некуда.
– Я просто передал слова, я не…
– Выходит, тебе такая работенка по душе, коли вызвался. – Богослов не успел возразить или обозначить согласие. – Вот и я тебя найму, раз такое дело. Найди ее, найди сегодня же и передай…
Я осекся. Прикинул слова – на язык просилось слишком многое. Уточнил:
– Скажи-ка, отче, вашему брату можно браниться?
– Ну, э-э… тут уж зависит…
Я вдохнул как следует – и высказал ему, вернее матушке, все. Богослов не то икнул, не то дернулся. Отвесил челюсть и не сразу совладал с лицом. Уж не знаю, что там у него приключилось, но возомнил он себе в тот миг, что мы в часовне, а я – нуждался в проповеди.
– Настанет день, юноша… и вашей матушки не будет в живых, и тогда…
– Так ты передашь или все растерял уже? Я повторю.
– Прошу, услышьте мой довод. Вы пожалеете, вот увидите. Всю жизнь жалеть бу…
Я придвинулся, сжал рясу покрепче и выдохнул ему в лицо:
– Это ты мне грозишься, а? Знаешь, кто перед тобой?
– Нет, ч-что вы, я просто…
– Не станет, ха! Ее не было, когда мы жили вместе, под одной сраной крышей. Ее не было, когда я голодал. Ты думаешь, хоть что-то изменится? Она была мертва всю мою гребаную жизнь! – Я толкнул его в сторону дороги с силой – богослов чуть не упал, попятился. – Я был с ней рядом, я один. Все делал за двоих, все! И вся эта срань, – я сказал эти слова тише, указал ладонью на острог, – все это дерьмо, угадай-ка, кого и чего ради? Что я получил от нее, кроме дерьмовых проповедей, вроде твоей? Того, как быть хорошеньким человеком, а? – Еще раз толкнул его в грудь, с силой. Он споткнулся, запутался в рясе и плюхнулся в грязь. – Запоминаешь? Все запомнил?
Богослов дерганно закивал, и я ему совершенно не верил. Святые, добрые люди. Один другого гаже.
– Это я ни хера ее больше не жду, усек, святоша? Так и передай.
– Н-но…
Я вытащил золотую монету из мошны, вложил ее в ладонь богослова: его глаза распахнулись, а пальцы тут же жадно взялись за плату. Никакая проповедь не стоит золота.
– Прямо сейчас.
Обернувшись в сторону стены, увешанной иссохшими мертвецами, я кивнул:
– … пока там не решили еще разок прицелиться. От искрицы страшно дрожат руки.
Дважды повторять не потребовалось. Богослов зачем-то раскланялся и торопливо побежал к тракту, то и дело озираясь на нас. Я приложил ладонь к губам и крикнул:
– И коли я узнаю, что ты не передал ей мое словцо, – богослов повернулся ко мне, положил руку на сердце, как обычно клялись в Эритании, но я продолжал кричать, – за тобой придет Кабир-гата! Слыхал? Запомнил?!
Звяк-звяк. Звенели монеты в моей все еще слишком полной мошне. Я прошел мимо Плюги, не отвечая на вопросы. Отмахнулся от писаря. Пожаловал к Веледаге: прошел, уселся за стол, посмотрел на него исподлобья.
– М-м?.. Что-то забыл, выходит?
Я без спроса взял кувшин со стола, наполнил питьевой рожок, лежавший на краю. Поднял его и произнес:
– Давай покажем этим ублюдкам, – и опрокинул в себя выпивку.
Веледага сел напротив, сложил руки на столе.
– Каким из ублюдков… м-м… Кабир-гата?
– Да любым. Любой сойдет, – честно сказал я. – Слишком мало улыбок в этом поганом краю.
Глаза Веледаги весело заблестели.
– Скоро. Очень-очень скоро. Терпение, мгм?..
Так и настал денек, к которому меня натаскивали больше половины года. Чтобы вы знали, на всех болотах только в Урголе еще что-то росло. На свою беду, город стоял вдали от Горна, и дальше, на запад, путника ждали сплошные топи. С севера крепость венчала угрюмая гора. Я захаживал туда от силы раз шесть, и то из-за работенки. Отправиться туда по доброй воле никак нельзя, даже опоенным искрицей. В небольшом городе, опоясавшем крепость с юга, слишком часто отсиживались гвардейцы с законниками, головы когорт и сами когорты. Многовато законов и тех, кто рвется эти законы насаждать, коли меня спросите. Не любил я Ургол и по иной причине: еды там было вдосталь. А уж где ее в избытке – точно знай, славных людей там не водится: одни сборщики податей, настоятели-богословы, смотрители и знать. И наместники вроде Кливела.