Тени двойного солнца — страница 68 из 97

– Милосердная Мать на то и милосердна…

По лицам у помоста я понял – то было плохое начало.

– …что справедлива! – проблеял я, и эти слова подхватили. Оживленные хлопки, первые улыбки. – Мы устроим самый честный суд, каковой еще не видели на болотах!

– Да, на колоду сукина сына! – вскрикнул кто-то.

Я дождался, пока подбадривающие слова стихнут. Речь застревала где-то в животе, наружу выталкивались сиплые, жалкие звуки:

– Суд, где каждый выскажется: в защиту ли, – недовольный гул, – или за честную кару…

И хор аплодисментов, улюлюканий и криков поглотил остатки моей речи:

– …будьте справедливы, как хотели бы, чтобы обращались с вами, случись с вашей стороны какое прегрешение…

Толпу занимало совсем другое: они уже покатили клетку с Беленом к часовне, прямо под взгляд милосерднейшей из матерей.

Подхватили и меня: под руки, под колени, и понесли, понесли…

– Слава святому Ольгерду!

– Спасителю!

– Милосердному и всеблагому!

Я смеялся, изображая одобрение. Чувствовал себя песчинкой, ведомой жестокой волной. И украдкой вытирал слезы.

Через два дня

Ранним утром у стен часовни поднялся переполох. Я проснулся под топот десятков ног – белосотенники спешили, роились в проходах, точно пчелы. Пахло гарью. Равно как в тот вечер, что был предсказан Смердяком.

– Что стряслось? – непонимающе спросил я, выглянув из своей кельи.

Мне тут же подали рясу, ведро воды и завтрак.

– Пожар, ваше преподобие, – поклонился послушник, еще не заслуживший белое облачение… серого цвета.

Я завертел головой. Стены часовни ладно стояли.

– Небольшой пожар, – уточнил Хин. – Маленький поджог.

– Баку уже отправился за грешниками, ваше преподобие, не извольте тревожиться.

Вдев остывшие ноги в уличную обувь, я с трудом распрямился и потер плечи.

– Но как? Как так вышло? – спрашивал я у самих стен. – И в худшие дни никто не осмеливался грозить Ее обители…

Страшный запах опережал Смердяка. Он возник в проеме, словно подслушивал беседу.

– Чем ярче свет, друг мой Ольгерд, тем яростнее тени.

Я без аппетита пожевал бочок цесарки. Отложил его на поднос, едва Смердяк встал ближе. Послушник откланялся, и все поспешили прочь, не сказав ни слова.

– Как же так вышло…

– Мы их непременно найдем, – заверил провидец. – Видел я, кхе-хе…

С тех пор как в часовню привезли благовония, пребывать со Смердяком в одном помещении стало проще. Немногим, но проще.

Снаружи, к обеду

Я осмотрел приход со всех сторон, выискивая следы пожара. Зло не коснулось часовни, обошло стороной кельи и трапезную, миловало небольшой сад. Казалось, не было никакого пламени и суеты, и потревожили мой сон зря.

Во всем благолепии досаждал лишь шум нового, странного труда. Я прошел сквозь сад и устремился по главной дороге к сердцу города. Далеко идти не пришлось. Молотки стучали слаженно, дерево скрипело, будто взывая о помощи. Мои глаза слезились все чаще в последний сезон.

– Ч-что это, послушник Хин? – спросил я, будто ослеп.

Юный белосотенник поправил поясок, постоянно сползавший на бедра.

– Как – что, ваш подобие? Судилище.

Это слово мальчик явно подхватил у кого-то из взрослых, так и не поняв его сути. Возле прихода всеблагой Матери возводили эшафот.

– Если здесь и будет вершиться честный суд, то… где же скамьи? – оглянулся я. – Крыша? Как же принимать решения, ежели пойдет дождь, начнется гроза? Добрый люд не расслышит ни слова…

С левой стороны, где меняли доски, виднелись следы от небольшого пожара. Должно быть, именно здесь и случился поджог.

– Подайте гвоздя, вашу мамашу! – гаркнул раскрасневшийся мясник, придерживая балку.

– Не сквернословьте, ради всего святого! – я приложил руки ко рту. – Вы у обители Ее…

– Чтоб его поперек распахало, гребаный свет! – выругался его помощник, забивавший палец вместо гвоздей.

Я вытер слезящиеся глаза. Хин снова поправил поясок.

– Это безобразие нужно немедленно прекратить, – сказал я так тихо, что никто не услышал. Возможно, мне примерещилось, что я сказал это вслух.

– Сразу пятерых судить можно! – восторженно заметил Хин и пнул камешек.

У эшафота не собралась бы и четверть Горна. Не услышали бы они друг друга, начни кто-либо спор. А сбор голосов за помилование? Как его устроить здесь, в этой толкучке, на узкой дороге, половину которой теперь занимал помост?

Я вцепился пальцами в рясу, выдохнул, помолился всеблагой Матери об отпущении моих нескончаемых грехов, и за упокой души в прибавку. Сколько прошло времени и как сильно я дрожал на ветру, подобно листку, – известно Ей одной. Но в конце молитвы я сделал гордый шаг вперед, прочистил горло и громко произнес:

– Именем Ее я, Ольгерд из Квинты, приказываю немедленно прекратить эту ужасную…

– А-а-а, херовы ублюдки! Я с вас все шкуры сдеру энтими руками, – звук удара, – гх! А потом еще сниму с костей, чаго осталось…

Все обернулись. Молоток вновь угодил по пальцу, и брани сделалось больше. По дороге к нам кто-то шел.

– Нашли, ваш преподобье, – Хин перекричал ругань.

– Что происходит? – изумленно спросил я, щурясь.

Серые пятна приблизились. Четыре белосотенника тащили по земле связанного по рукам и ногам жителя Горна. Я поспешил им навстречу, и пленника бросили в десяти шагах от судилища – эшафота, будь он неладен.

– Ч-что вы…

– Это наш поджигатель, – гордо вскинув голову, отчитался Баку.

– Доволен, воснийское отродье? – отплевывался от грязи связанный горожанин. – Приспусти веревку, я твоей мамаше трех заделаю…

Я поправил рясу и вглядывался в лицо, полное ненависти. Милосердие, сострадание, доброта сердца. Ее нерушимые заветы.

– Прошу, поднимите его. – Пленника рывком подняли, тот хорошо устоял на ногах. – Я знал вас. Вы славно чинили обувь…

Его перекосило:

– То брат мой. Я крамарь. Худа твоя память, старик.

Белосотенник усадил его на колени грубым тычком.

– Думай, чего болтаешь! Перед тобой…

Я вмешался:

– Святой отец Ольгерд, не более того. Верный слуга Ее, и… – я обернулся в сторону эшафота и растерял слова. – Как же так вышло…

– Это шнырек Веледаги, – уточнил Козырь – крупный муж, бежавший из когорты. Его подлинного имени, должно быть, не помнила и сама всеблагая Мать.

Новые и новые лица. Белосотенники росли в числе. Росли без ведома моего и согласия.

– Гляди, к кому обращаешься, – пригрозил Козырю кто-то из новеньких.

– Да, э… ваша светлость.

– Пре-по-до-бие! – яростно поправил его Баку.

И мне поклонились, словно я был образом над дверью. Стиснув зубы, я заставил себя улыбаться. Возможно ли к этому привыкнуть? Стоит ли привыкать?

Позади меня, раскинув прирубы до соседних дорог, стояла уже не одинокая часовня, а целый приход. Всего бы этого не было без Белой сотни. Без нового греха. Без новых сломленных судеб.

К трапезной прибавилась казарма, каковую прозвали ночлегом для послушников. До послушания, признаться, Белой сотне было крайне далеко.

Слуги божьи.

– А ну говори, гнида, – встряхнул пленника Козырь. – То есть его светлость услышать желает, чего ты там мелешь.

Уточнять и не требовалось – пленник заговорил, едва его перестали шпынять.

– До вас мы тут жили и жить будем! – после этих слов пленник шмыгнул носом и сплюнул на мои башмаки бело-желтую слизь. – И молиться будем, кому вздумается, или не молиться вовсе…

Козырю ответ не понравился. Он вытащил дубинку, до того спокойно висевшую на поясе.

– Спокойствие и терпение, как завещала нам всеблагая Мать, – я быстро остановил его, встав поперек – ах, как заныло колено! – и бережно отодвинул от пленника. У Козыря уже наливались красным глаза.

– Но святой отче, он же ее… того…

– Хулит всеблагую Мать, – подсказал Хин.

– Да, эт самое!

Я сжал его плечо и посмотрел в глаза так мягко, как мог:

– Чем мы лучше грешных и потерянных, если уподобляемся им, говорим как они, ведем себя схожим образом…

Пленник вел себя словно лишился ума, и я не мог его в том винить:

– Недолго вам тут жить, отродье. Ой, недолго…

– У всеблагой Матери нет врагов, – я повернулся к нему и поднял ладони. – Всякого примет, всякий достоин ее милости…

– Пошла бы она на хер с такой милостью! И вы все, вместе с не…

Дубинка выбила из него последнюю фразу: скомкано, невнятно. Говорить он закончил на земле, жадно хватая ртом воздух. Белосотенник наметил удар, целясь в затылок.

– Стоять! – вскрикнул я.

Дубинка остановилась, да только уж поздно. Есть действия, которые невозможно исправить. Перед моими заплеванными ногами лежал человек, которого навсегда потеряла всеблагая Мать. Из-за моей дурости, из-за вспыльчивости слуг божьих…

Красная полоса вытекла из его уха, покрасила щеку.

– Так же нельзя! – почти взвизгнул я. Колени задрожали. – Всякий заблуждается, но верная дорога ведет к светлой вере, так или иначе, рано или поздно…

Белосотенник Козырь опустился на колено, склонил голову, положил дубинку перед собой. Покаяние – или притворство? С каких пор я утратил всякую веру людям…

– Что нам с ним делать, святой отец? – взволнованно спросил Баку, бывший плетельщик корзин.

Пленник кашлял и проклинал нас, мешая брань с подвыванием.

– Я, э-э…

Смердяк появился, как всегда, будто из ничего, из ниоткуда. Улыбнулся мне, упершись боком в откос эшафота.

– Никто же не пострадал? – понадеялся я.

– Судилище, – благостно произнес Хин.

С помоста на меня смотрели хмурые, озлобленные лица. У мясника страшно распух палец. Как мало милосердия в слугах божьих и пастве Ее.

– Пустите его с миром, – сказал я увереннее. – Но пусть он больше не потревожит Небесный Горн своей злобой.

– Изгнание, – довольно кивнул Баку.

Пленник поперхнулся:

– Изгнание?! Мы здесь были до… задолго до вас, сукины де… – Козырь поднялся и встал ближе, пленник тут же переменился: – То есть… как же моя с-семья? Дом?!