Легкий ветерок принес знакомый запах, от которого морщились носы.
– Вместе с семьей, кхе-хе, – подал голос Смердяк. Я судорожно сглотнул. – Разлучать семью – то крайняя жестокость, не так ли, святой отец?
– Э-э, да будет так, – бесцветно сказал я.
Пленник утер нос о плечо – руки у него все еще были связаны.
– Ваше всеблагое наисвятейшество, но как же я унесу свой дом, а? – Он явно хотел выругаться, но Козырь взял его под руку без деликатности и потащил прочь.
Я немигающим взглядом провожал уже не первого врага, нажитого за неполный месяц. Всеблагая Мать, их становилось все больше…
– Прошу вас, Баку, – белосотенник обернулся, – проследите, чтобы ничего… э-э… такого… больше не стряслось? – я помазал лоб. – Милосердие!
Баку поклонился и потащил крамаря прочь в сопровождении Козыря.
– Она учила милосердию, – едва слышно повторил я и опустил голову.
Видит небо, последние дни я не мог разорваться на сотню святых отцов и наставлять каждого. Хотел, но не мог. Обретя новую силу в городе, я лишился всякой власти ею управлять.
Белосотенники раскланялись и отправились исполнять высшую волю. На их поясах я все чаще замечал дубинки и топоры. Что станется, если я прикажу разобрать судилище? Что станется с часовней, приходом и Ее верным святым отцом?..
От бессилия колени разболелись невыносимо. Гнилостный смрад в ноздрях не давал покоя.
– «Понравится чуточку меньше», – напомнил я Смердяку его слова, брошенные в том году. – Вот тут вы и ошиблись, мой всевидящий друг! Все это мне совершенно не по душе.
Смердяк оскалился, я задержал дыхание.
– К чести сказать, хе-кхе, другого исхода вы не видели.
Мы постояли в молчании.
Все могло закончиться в сотню раз хуже. Святой отец Ольгерд вернулся бы в Квинту с пустыми руками, охаянный и поруганный местными иноверцами. Мог утопнуть, захворать, угодить в услужение нижним богам, потеряв всякую веру. Мог не встретить провидца, не получить чудо от всеблагой Матери. Залезть в долги и погрязнуть во грехе…
Над часовней забили в колокол. Подходило время к службе.
– Ваша правда, – с тоской улыбнулся я. Повернулся лицом к обители Ее.
Если для защиты светлой веры нужна Белая сотня. Если против когорт и диких племен ничего не поможет, кроме грубости, как же мне следовать твоему слову? Твоим наказам, о милосерднейшая из матерей?
– Никого не впускайте в часовню, пока я не велю, – я посмотрел с опаской, не понимая, как приучился раздавать указания, и тут же исправился: – друг мой.
Смердяк все так же скалился, и глаза его были белее некуда.
Часовня сильно изменилась. Вытесанный из камня, теперь в два раза больше прежнего, образок милосердной Матери смотрел будто мимо меня. Я прогнал Хина, послушника и еще трех белосотенников, вдел затвор в дверь и упал на колени перед светлым ликом.
Помазал лоб и ударился им об доски часовни. Затрещала голова.
– О-ох. Так и надо мне. Поделом мне! О, пресвятая Мать, всеблагая и всепрощающая…
Я уперся ладонями в пол и чуть приподнял голову, покосившись на образок. Скорбный лик ее никогда не менялся. Таковым его сделали. Таковым его сделали наши грехи.
– Прости мне мою слабость…
Сквозь хорошо утепленные нынче стены все еще слышались гам и суета у эшафота, где осудят смотрителя Белена – человека не сильно грешного, но рискнувшего выступить против учений Ее. Я склонился еще ниже, почти поцеловав грязь молельни, и прошептал.
– Прости мне мою силу.
XIX. Сила
Расшитые портьеры, отдраенный до блеска паркет, можжевеловые подставки для блюд. Высокие потолки, просторный зал, гудящий от каждого шага. Отличное место, чтобы угрожать человеку.
– Вы голодны? – с деланным участием поинтересовалась графиня и не дождалась моего ответа. – Подайте нам пирог…
Слуга поклонился и отодвинул дальний стул у двери. Я прошла мимо него, села рядом с Жанеттой. Тахари в зале не было – семейный ужин мы разделили вдвоем: женщины во главе стола. Должно быть, Киригана хватил бы удар, стань он свидетелем.
– Благодарю, но я не принимаю угощений в чужом доме.
В этот раз графиня улыбнулась слишком быстро, чтобы притворяться:
– Это мудро. Полагаю, от вина вы тоже откажетесь? – она подняла кубок и вдохнула аромат напитка. – На острове лучшие сорта винограда, чтобы вы знали. Ни в какое сравнение с нашими культурами.
Она угостилась, не сдерживая себя. Верный сигнал, что опасаться ей нечего и беседа эта – не более чем развлечение перед сном.
– Удивительно, сколь многому может научить новый муж, – проворковала она, облизав губы.
Я собиралась удивить ее еще больше.
– К слову, о вашем муже. – Глаза Жанетты блеснули. Самодовольным, хозяйским огнем. – Мы виделись у манежа.
Жанетта сама подлила себе вина, не теряя блаженного настроя.
– Он великолепен, не так ли?
– Боюсь, напротив. После того, что приключилось в «Милой грешнице», он с трудом удержит и один меч…
Жанетта ничем не выдала тревоги. Так, глянула поверх кубка полуприкрытыми глазами.
– Полагаю, той ночью наши враги узнали, на что он способен и вовсе без оружия. – Она обнажила порозовевшие зубы.
Дюжина свечей озаряла стол Жанетты Малор. Вышивка на скатерти ползла вдоль краев, водопадами лилась со столешницы, плелась изморозью в центре, под кованым блюдом. Подали пирог, подогретый в печи. Я не могла представить графиню за пределами этого лоска: без портьер, в платье из дерюги, размачивавшую черствый хлеб в воде. Если верить бумагам Хоруна и новому займу, осталось ей недолго. За портьеры, ковры и мебель дадут хорошую цену. Когда привыкаешь жить на широкую ногу, тянешь до последнего – и тем быстрее падаешь на самое дно. Скоро и эта графиня вспомнит, как штопать рубахи.
– Удивительное дело – турниры, – бросила я будто невзначай. Все внимание графини вернулось ко мне. – Честь, отвага, мастерство… ничего не стоят на манеже. Мы с вами знаем, для чего мужья, братья, и сыновья с отцами выходят топтать песок.
Графиня не возражала, с аппетитом принялась за пирог. Кажется, ее настроение ничто не могло испортить. Я продолжила:
– Как в южных пустынях спускают псов подрать друг друга или же устраивают петушиные бои на болотах…
Жанетта отставила кубок. Служанка поспешила подлить добавки, но одним жестом хозяйка поместья отправила ее прочь. Я подбила итог:
– Это золото, приносящее еще больше золота.
Графиня улыбнулась, изображая потворство:
– Кому, как не вам, знать все о золоте, госпожа Коул.
– Боюсь, одним золотом мое дело не ограничивается. – В горле пересохло, но я не притронулась к угощениям. – Вы немало вложили в турнир. Находясь в и без того щекотливом положении. – Я встретилась с ней взглядом. – И я долго думала: для чего вам эта победа?
– Полагаю, как ваши тайны не касаются моего слуха, так и мои могут остаться со мной, – не выдав злости, парировала графиня.
Я пропустила ее фразу мимо ушей.
– Уж не говоря о том, чтобы выходить за простака-мечника, беглого аристократа, чужеземца, без надела и поручителей…
Тут я ее подловила. Жанетта играла влюбленную жену. А уж раз начал, изволь играть до последнего.
– Вы несправедливы. У моего мужа есть прелестный надел под Волоком, если уж не считать земель на острове.
– Боюсь, что нет. До тех пор пока жив его отец, Буджун Тахари, и его старший сын. А что касается надела в Волоке… вы, должно быть, ни разу там не бывали или пытаетесь скрыть от меня…
Она встретила мой взгляд с меньшей доброжелательностью:
– А вы, должно быть, не видели моего мужа. Того, как он красив, – хитрая улыбка. – Впрочем, как я слышала, в Криге вы оценили его красоту по достоинству.
Я прижала большие пальцы друг к другу под столом. Сколько глупости: оставаясь дочерью первого банкира, полагать, что тайные встречи останутся тайными. Даже если ни одна из них не длится больше часа и проходит в ночлежке, вдали от лишних глаз.
Неудивительно, что в те годы отец считал меня глупой белкой. Вот только те времена давно прошли.
– Что ж, тогда перейдем к делу.
– Разве вы еще не перешли к нему? – Жанетта промокнула губы салфеткой.
Нет, и почему нельзя поливать графинь кипятком?
– Я могу в любой миг потребовать плату, которую вы придержали в том году.
Жанетта чуть наклонила голову вправо, с интересом разглядывая меня.
– …договоренности, заключенные с Арифлией, не сохранены на бумагах. Я проверила. Но есть и более легкий путь. – Я откинулась на спинку стула. Удобнее, чем в моем банке. – Я заплачу Коллу из Маранта вдвое больше.
Лицо Жанетты вытянулось.
– Или… втрое? Мы можем поторговаться.
Долгая тишина. Та самая, в которой настаиваются правильные, удобные решения. Я положила руки на стол.
– Но мы с вами не враги, ведь так, Жанетта?
Она повременила с ответом, а потом так же приветливо улыбнулась:
– Госпожа Коул. До сего дня я и не предполагала, что мы с вами можем стать врагами.
Колл завел палицу вправо, и я ринулся вперед, надеясь скорее покончить с боем. Дзынь! Толпа взревела. Палица отскочила от моего плеча, коснулась шлема, и в глазах сплясали звезды.
«Какого дья…»
Колл отшатнулся – керчетта чуть не угодила в прорезь на его шлеме. Мы сделали круг, тяжело дыша и скалясь.
«Разве бой не оплачен?»
Жанетты не было в ложе: ни наверху, ни по правую руку от смотрителя боя, ни у ограды. Ее не было нигде. На моем плече остался черный маркий цвет.
– О, дьявол, – выдохнул я уже вслух.
Придется поработать.
– Один удар на счету у Колла из Маранта! – крикнул смотритель. – Острое, резкое начало…
Трибуны разделились – по левую руку от смотрителя болели за Колла. Я увидел грубый жест во втором ряду. И тут же поплатился: противник оттеснил меня к выходу. Режущая боль в распоротой ноге, тяжесть в надрезанной ладони – все напоминало о проклятой ночи в «Милой Грешнице». Бордель, манеж – песок и грязь. Мое пристанище.