– Спрашивала про Варда и… – Я посмотрел на слуг: непроницаемые лица. – … ту драку.
– И что вы ответили?
Голос у жены, как всегда, был спокоен. Но после стычки в борделе я во всем чуял подвох.
– Все как есть. Что убил Варда, а затем тех, кто пришел следом. – Я нахмурился. – Кажется, она говорила, что схватила пятого. Беглеца.
– Счастливчика, – улыбнулась жена. – Так для чего банкирской дочке иметь дела с бандитами? И моим мужем?
Я прогнал слугу жестом и сам отодвинул кресло от стола, чтобы позволить жене сесть. Приняв заботу, Жанетта не сводила с меня глаз.
– Я… не спрашивал. Признаться, хотел поскорее избавиться от ее общества. – Жена вскинула бровь. – У этой женщины нет ни сердца, ни совести. – Я поморщился: как обманчива красота… – Полагаю, ей в радость портить людям жизнь.
Жена мягко улыбнулась и указала ладонью на блюда.
– Что же, к дьяволу Сьюзан. Я правильно говорю? – Я кивнул, и Жанетта расслабилась в своем кресле. – Садитесь, угощайтесь. У меня для вас славный подарок.
Я против воли улыбнулся и неловко сел напротив, сдвинув скатерть левее. Спохватился, принялся ее поправлять. Жанетта сияла. Слуга торопливо снял пробу с блюд.
– Помните Эвелину? Ту мерзавку, что натравила на вас толпу головорезов?
Улыбка увяла сама собой. Говорить за семейным ужином о борделе «Милая Грешница» и той проклятой ночи мне совершенно не хотелось. Тем более при слугах.
– Я, кхм… – Взглядом побитого пса я посмотрел на служанку с кувшином. Та не обратила внимания. – Я принес извинения и готов сделать это вновь столько раз, сколько…
– Ей отрезали нос. – Жанетта воткнула вилку в бочок цесарки, отделила ножом ребра от хребта. – Больше эта мерзавка никого не обманет.
Я не притронулся к пище. Румяная, растащенная на куски цесарка вызывала теперь тошноту. В тишине звенели приборы графини – железо вгрызалось в мясистую плоть, зубчики царапали блюдо. Я тихо спросил:
– Вы… и вправду?
Жена вскинула бровь и отправила кусочек за щеку, торопливо его прожевав. Я почувствовал себя дураком. За все время вместе Жанетта не дала ни одного повода усомниться в ее словах.
– О, дьявол.
– Похоже, радости эта весть не принесла. – Жанетта отрезала кусок побольше, с запекшейся кожей. – Что это – жалость? Или…
Я положил руки на колени, поправил салфетку. Заговорил, так и глядя на них.
– Уверен, она даже не спрашивала, для чего я им потребовался. Сколько глупостей делают люди ради золота, вам ли не знать?
Слуги то уходили, то возвращались вновь. Уже третий раз я переходил на вы. Жанетта этого будто не замечала.
– Глупость свойственна глупцам, что никак не скрашивает их поступки. Им знаком лишь один язык – язык силы. Что касается мадам Попурри, – нож царапнул блюдо, – я поклялась ей, что спалю притон дотла, вместе со всем ее товаром, если увижу его рядом со своим мужем.
Я потупил взгляд.
– Это… излишне. Не думаю, что когда-либо еще покажусь на пороге «Грешницы»…
– Разумеется. – Жанетта не шутила, поднялась с кресла так, что я дернулся. – Хорошему человеку и в голову бы не пришла столь примитивная идея. Это все дурное влияние вашего пьяницы. – Она резким шагом, слишком быстрым с ее хромотой, дошла до дальнего графина и налила полный кубок. – Удивительное дело: супруг у меня один, а я вынуждена кормить столько посторонних мужчин.
Я осторожно ответил:
– Я перед ним в долгу.
Жанетта хищно улыбнулась, умостившись в своем кресле:
– У всякого долга есть своя цена. Во сколько мне обойдется погасить его? – Внимательный взгляд. – Раз и навсегда.
Слуга, расслышав тон госпожи, спешно поклонился и исчез за дверями. Я улыбнулся через силу:
– Я надеюсь, моему лучшему другу вы не собираетесь ничего отрезать?
Жанетта удивленно посмотрела на меня, приложила ладонь ко рту и бесшумно посмеялась. Я ждал, глупо расправляя и без того правильно лежавшую салфетку.
– Мой дорогой муж, ради тебя я отрежу кому угодно и что угодно, если это будет в моих силах, – Жанетта, самая сильная женщина Оксола, говорила спокойно и уверенно. – Но я никогда не притронусь к тем, кто тебе дорог. – Внимательный, почти пронзающий взгляд. – Только не говори, что Эвелина тебе дорога. Что вы близки…
Я покачал головой, но не поднялся, не встал ближе, как сделал тогда, объясняясь. Как следовало бы сделать и сейчас.
– Мы встретились один-единственный раз. И все же не слишком ли…
Нож срезал мясо с кости, скрипнули жилы.
– Теперь я начинаю думать, что была слишком мягка с ней.
В горле запершило. Я сглотнул и заверил:
– Такого больше не повторится.
Жена не уверилась в моих словах и ела так быстро или так мало, что в тарелке уже почти ничего не осталось:
– Там, где обретается Рут, – быть пьянству и пороку. Уж прости мне слабость: при всем желании я не готова поверить твоим словам.
Я посмотрел в ее подведенные, проницательные глаза.
– Жанетта, – я так и не притронулся к еде, переплел пальцы над пустой тарелкой, – у меня больше нет друзей. Во всем городе, на всем материке. В целой Воснии.
По складке между ее аккуратными бровями я понял: в этом у нас никогда не будет согласия.
– Хороша дружба, скрепленная золотом, – еле слышно произнесла она.
Поднялась и ушла. Неровный шаг еще долго отдавался эхом в большом зале.
На блюде остывала распотрошенная птица.
XX. Веселые улыбки
Так что там про выпивку, спросите вы? Терпение. Всему свое время.
Со смертью матушки я завязал. Вы, верно, в недоумении, но скажу я, что иначе бы вы не услышали эту историю. Или услыхали, да только из чужих уст, где непременно бы я сделался подлецом, которого забрали топи.
Может, лучше бы оно так и сталось.
Теперь я сам узнавал имена. Кроме тех, что и так у вас на слуху. Груздь, Коряга, Бурый…
Пролетали сезоны, но я их не считал. О, нет, в те годы я вел совсем другой счет.
Восемнадцать человек пришли в мое село и расставили колья. Сам я перешел дорогу двум когортам и не держал друзей. Кой-какие богатства, что я припрятал на черный день, не смогли бы нанять мне приятелей в этом деле. Все толковые головорезы уже числились в когортах, а отщепенцам, вроде меня, я не стал бы доверять и своего имени. Но и один я бы не справился, как уж вы смекнули. Меня узнавали в городе и на тракте. Хуже начала не придумать, не так ли?
Я разыскал Солода. Не лучший доносчик на болотах, коли меня спросите. Но все лучшие ходили под Веледагой и когортами. Мне нужен был кто-то достаточно умелый, не очень глупый, но жадный до денег. Я скрепил с Солодом сделку: оставил аванс и принялся ждать. Без особых надежд: как уж вам ведомо – от болота и местных не жди добра. Тем более коли расстался с золотом и отпустил человека до того, как дело сделано.
Но в назначенный вечер Солод появился на развилке раньше меня. Один, с невысоким мулом.
– Удалось?
Он кивнул, стараясь выглядеть грозно. Стараясь выглядеть старше своих годков, хоть жиденькие усы выдавали его с потрохами. И говорил, явно делая голос ниже:
– Осталось шестнадцать, коли считать живых.
Я покосился на него. Каждый день один из ублюдков мог пасть от лихорадки, чужого ножа, еще какой напасти. Медлить нельзя.
Солод повторил имена трижды. Мне хватило бы и двух раз. Я хорошо запоминал тех, кого вознамерился убить. Веледага натаскал меня на зависть.
– И еще, – Солод тревожно озирался, хоть мы и стояли на перепутье в глуши, – надо бы обговорить, как ты их узнаешь…
– Я не видел лишь одного.
– Точно. Того, кто отправил птицу, – Солод постучал пальцами по виску.
И обрисовал его на словах. Как вы помните, остальные рожи я хорошенько запомнил в ту ночь.
– Где их искать?
Солод помялся и потеребил повод мула:
– Мы так-то про имена болтали, не больше того…
Я без заминки вытащил увесистый кошель. Золото, что отправилось бы к матушке, будь она жива. Все то золото, что я хранил на случай, если уеду с проклятых болот…
– Не в этом дело, – Солод перешел на шепот и помотал головой.
– А в чем?
Коли меня спросите, я уж был готов начать с его горла, раз другого не подвернулось.
– Сначала работа, потом – плата, – он отвел глаза.
Покажите мне дурака, что на болотах откажется от платы вперед. Я вцепился в его ворот левой, придвинул к себе:
– И не в этом, уж я чую. Выкладывай.
Он затараторил, будто монахиня, застуканная в исподнем на алтаре.
– С Корягой шутки плохи, я сразу сказал. Сказал, а меня не слушают. Сейчас ты по всем пойдешь, тебя грохнут, а потом придут к Солоду. Кто навел, кто сдал? Сам подохнуть хочешь, хоть Солода пощади…
Я отпустил ворот. Мой доносчик весь взмок, не прошло и минуты. Я подумал, что выглядит он еще моложе, чем был я, перед тем как попал к мерзавцу Коряге. Точь-в-точь как Кисляк, чью голову разбили топором.
– Твоя правда.
Он выдохнул с явным облегчением и поправил съехавший плащ. В нашем молчании слышалась его отчаянная нужда.
– Тогда начнем с двоих за раз? – робко спросил он. – Так спокойнее.
Вы уж решите, что я обезумел. Но скажу я вам, что та заминка с Солодом – лишь начало моего безумия.
Вильгельм, мерзавец с длинным именем и такой же длинной лошадиной рожей, смотрел на меня с неверием. Поднимал руки, запачканные свиными потрохами, – я застал его у коптильни. В чане позади побулькивали кишки для последующей заправки. Пища для смотрителя, не иначе.
Поросенка сгубили зря.
– Мы знакомы? – неловко спросил Вильгельм, и то и дело косился на тесак, воткнутый в колоду.
К его несчастью, до тесака ему пришлось бы бежать через меня. Я наловчился знакомиться с ублюдками ровно там, где не ждали. Тем более с арбалетом наготове. И вы уж смекнули, что знакомы мы были через мою покойную матушку, и оттого мой палец дрожал, так и стремясь всадить болт в поганца.