– Братец, – всхлипнул Корж не к месту, – выру…
Я поднялся, чтобы увидеть, как его рассекли топором. И не моргнул – успел поднять арбалет и навести его на ближнего врага. Им оказался Бурый. Болт, предназначенный Коряге, торчал из его широченной груди. Я добавил второй: ублюдок согнулся, оскалил алые зубы, сплюнул кровь и продолжил бежать. За ним, не поспевая след в след, трусили двое.
«Два имени!» – надрывалась алчная топь.
Развернувшись и побежав быстрее, чем когда-либо в жизни, я запомнил, с какой стороны бежал Коряга.
– Стхой, сука! – хрипя пробитыми легкими, грозился Бурый.
«Четырнадцать! Всего двое! Четырнадцать!» – чавкала голодная грязь.
Я чуть не спутал, куда отступать. Замешкался, взял дорогу правее. Хрясь! Топор вошел в орешник, и на голову посыпались плоды, точно камни.
– Стой, с-сука! Далеко не уй…
Шорох листьев, скольжение влажной земли, крик и хруст. Снова крик.
Яма с кольями – не совсем та же блажь, что пронзить человека от задницы до подбородка, насадив на кол. Но времени на нее у меня не было. Как и лишней пары рук.
– Стойте, – захрипел знакомый голос, и я признал в нем Корягу. – Он ведет…
«Пусть будет пятнадцать! Пусть будет один!» – торопилась с подсчетом топь.
«Уйдет, уйдет!» – выли лесные тени.
«Вернись!» – хлестали ветви мое лицо.
Я не мог. По моим следам, почти дыша в спину, бежал самый живучий ублюдок с топором.
– Не уйдеш-шь, – хрипел он, и я не знал, кто из нас ненавидит другого больше. – Не ф-ф этхот раз…
Молчание – золото, как вы смекнули. В долгой драке побеждает смекалка. Я бросил самострел в грязь, облегчив себе отступление. Обернулся: искаженное яростью лицо Бурого что-то сломило во мне. Шурк! Я зацепился за корень, взмахнул руками, ухватился за мягкое деревце. Листья полетели в лицо… я споткнулся, упал на колено.
Успел повернуть голову и увидеть взблеск стали, поднять руку.
Боль пронзила плечо – лезвие брошенного топора рассекло кожу. В глазах потемнело, я прикусил язык, прихватил рукоять, чтобы не оставить топор врагу. И побежал во тьму сначала на четвереньках, а затем каким-то чудом вернулся на ноги.
Зарычал – лезвие скользнуло будто по самой кости – и все прояснилось. Я бежал как проклятый, обнимая топор врага. Ощущал чужое хриплое дыхание. Бежал, бежал, не оборачиваясь…
– Стхой! – взревел Бурый, не унимаясь.
Мягкая земля, колючий кустарник, лужа, грязь, снова лужа.
– Хр-х!
Его шаги замедлились, к хрипу прибавилось бульканье, и я слышал, как огромная туша Бурого припадает к деревьям. Как руки его проламывают ветви и гнут молоденькие стволы. Он уже не ругался, брел молча и неотвратимо, точно смерть за любым из нас.
Я хотел вернуться. Перестать удирать. Выколоть ему глаза, полюбоваться тем, как они вытекут. Распороть ему горло от уха до уха. Но остался тот, кто заслуживал моего внимания безраздельно. Человек с рябым лицом и дурным нравом. И потому я уходил вместе с последними лучами солнца. Оглядывался, прижимал рану на предплечье, соединяя разорванную ткань.
– Гх… – Бурый закашлял.
Сначала один раз, отрывисто. Затем дважды. Долгий протяжный вдох, а затем – хрипящий, не проходящий кашель. Я все еще отступал к болотам, хоть уже и не бежал – так, торопливо перебирал ногами, снова озираясь. Видел Бурого мельком – то левую половину уже без топора в руке, то правую – с двумя болтами в груди и залитой стеганкой.
Дерево за деревом, куст за кустом. Коряга легко приведет по этому следу подмогу, если у него остался хоть кто-нибудь из мальчишек. Будто рехнувшись, я молился в тот миг, чтобы нашелся кто-то, кто придаст ему храбрости сунуться в лес. Прийти ко мне…
– Гх-кх… – Бурый задыхался.
Он шел, еле перешагивая неровности на земле, обнимаясь с каждым деревом. Я остановился. Мы взглянули друг на друга, разделенные большой лужей и двадцатью футами стылой земли.
Белый, точно снег. С почти черными губами – спекшаяся кровь. Раскрасневшиеся глаза.
– Готов? – спросил я, отдышавшись. И держал его топор слабеющей рукой.
Он оскалился, не прекращая задыхаться: хватал воздух ртом и пускал кровавые пузыри. Сделал резкий шаг вперед. Ноги подвели его – большая пятерня царапнула дерево-опору, и туша рухнула на бок, вогнав нижний болт еще глубже.
– Гхо-ох… – отчаянно прогнусавил Бурый, скорчившись на земле.
«Пятнадцать. Один», – хрустнули ветви под его весом.
Мне бы стоило подарить ему улыбку. Сказать что-нибудь хлесткое, унизительное. Причинить еще больше боли. Но я уже обошел его по широкой дуге и побежал обратно, как мог.
– Стк-хой! – почти взмолился Бурый. – Ублюдок, мх-разь, сучье отх-родье…
Говорил мне, говорил о себе. Его голос и кашель быстро затихли среди болот.
Коряга мог броситься на меня из засады, но я бежал по своим же следам, надеясь лишь на удачу и чужое оружие. Терял кровь, шумел, переламывал ветви и сбивал листья. Как уж вы смекнули, если бы я беспокоился о своей шкуре, я бы не зашел так далеко – в самый конец поганого списка.
Должно быть, Коряга кое-что смыслил в таких людях, как я: он не объявился. В траве что-то блеснуло. Я подобрал свой самострел, и рукав вымок от крови. Половина пути назад.
«Ушел, ушел!» – ярились последние тени.
Стоя на холоде, под бесконечными нападками мошкары и гадов, я перевязал плечо обрывком рукава. Не для того чтобы выжить – чтобы хватило сил удержать самострел. Попасть в Корягу. Нагнать его.
Стемнело. Кормилица-ночь протянула мне руку помощи. На обратном пути я не встретил засады. Возле ямы с кольями остался след – кого-то волокли по земле. В остальном – губительная, опасная тишина.
Жадность придала мне сил. Я забрал почти всех – осталось совсем немного. Кто же уходит с работы, не доделав самую малость?
Я вытащил последний болт. Зарядил арбалет, не боясь шума. Не прощался с жизнью – та жизнь, что чего-то стоила в моих глазах, оборвалась в Ийгало. Обошел непотревоженную ловушку и замер.
Тишина, пустота. Я посидел за сплетением трех осин, вслушиваясь в каждый шорох. Вглядываясь в каждую ветку. Должно быть, Коряга отступил? Им стоило бежать, когда парни Веледаги прихватили с собой двоих. Шума не было. Или Коряга крался ко мне так неслышно, так незаметно, что я уже проиграл.
Я подмерз и снова осмелел. Пробираясь по следу из ломаных сучьев, втоптанных листьев и примятой грязи, я ожидал выпада. Коряга мог притаиться за любым кустом, забраться на дерево, если позволил возраст. Я двигался крадущимся шагом, едва дыша. И вот впереди показалась поляна. Тот самый сарай.
Я высунулся едва-едва, чтобы посмотреть на укрытие Веледаги. Не заметил движения: одни мертвецы. Поначалу я спутал Корягу с мертвецом.
Он сидел, прислонившись к пню. Уставился на поле изломанных тел. Мог бы еще побороться, укрыться в здании, поискать оружие. Но он расселся, точь-в-точь как я посреди разоренного Ийгало. Я забрал у него всех. Таков и был план.
Высунувшись из прилеска, я держал арбалет перед собой. Не сказал ни слова. Шурх-шурх. Вторили моим шагам листья. Коряга лениво повернул голову, увидал меня и зачем-то кивнул. А потом сухо посмеялся.
«Ха-ха», – смеялась и топь, дождавшись этого дня.
Еще до меня его задела охрана.
– А я ведь поверил, поверил, – прошипел он. – Вот дурак, а? Смешно вам, да?
Я посмотрел по сторонам. Посчитал тела на поляне. Приметил тело мальчишки, угодившего в яму – Коряга пытался его перевязать, пока Бурый гонял меня по лесу. Мог бы и убить, рискни он сунуться в заросли. Он болтал, прижимая тряпицу к разверстой ране на боку.
– Слух пошел, будто вы рассорились с Веледагой. Как ловко, а? Провели, просто трахнули! – последнее он рявкнул, как бывало у костра, при его дурном настрое.
Пусть заблуждается, так лучше. Я медленно шел вперед, опасаясь, что промажу издали. Второго выстрела у меня не будет.
«Один! Один! Один!» – отдавалось в каждом шаге.
– Ну, вот вы всех и забрали, суки, – Коряга развел руками, не поднимаясь. Он скалился от боли. – Доволен, а?
Нас разделяло почти два копья. Я держал перекрестье арбалета, и за ним морщился подонок, приказавший убить мою мать. Ужимки рябого лица ничем меня не веселили. Что-то стоило сказать напоследок, и я прочистил горло.
– Тот же вопрос. – Пусть и годом позднее. – Чего тебе сделали старики в Ийгало? Я не спрошу, доволен ли ты, мразь, так как ни одна тварь не найдет в таком удовольствия…
Коряга выпучил глаза, и брызги слюны слетели с его поганых губ:
– Доволен?! Ты, сукин сын…
– Повторяешься.
– …мы дали тебе кров и приют! Пошто моих людей в могилу свел, пошто уводил нашу добычу?
Я растерялся. Уж с годами забывается, сколь безумными были те, с кем вел дела.
– Ты спятил, старый хрыч, – я отразил его оскал, – при мне вы зарубили мальчишку, не дав ему оправдаться! Веледага? – Я ступил вперед, и под носком хрустнула ветка. – Да ты сам себе худший враг! Вернись я в лагерь – стал бы следующим после Живчика…
Коряга молчал, потихоньку бледнея.
– Будь проклят тот день, когда я с вами связался, – признался я. – Веледага! Куда мне идти было, как не к нему, пустая ты голова? Как кормить семью? Я выбрал жизнь!
Вот он, весь я, перед вами: стою на болотах у тел старых друзей, ищу оправдания. Будто исповедуюсь у Коряги – последнего подлеца болот. Он пожевал губами.
– Ежели так вдруг и сталось, что ты не брешешь, а уж я-то ни за какие деньжата тебе, сучье отродье, не поверю… – выплюнул он, потом замер, призадумался, и уродливое лицо осунулось, – … тогда энто самая большая промашка моей жизни.
– Так и есть! – гаркнул я, и арбалет дрогнул.
Коряга мог бы броситься вперед, подловив меня. Но он и впрямь сдал за последние годы. Оба хороши – я говорил жалким щенячьим голосом, и мне было тошно от самого себя:
– Моя мать была ни при чем, а я не желал никому из вас зла… Теперь желаю.
Коряга хмыкнул, поморщился от боли.
– …ты сидел в своей сраной норе, отправляя нас на дела, и везде, в каждой гребаной тени, видел засаду. Веледагу, тени, хер знает кого! Ты спятил в край.