Далеко ли уйдут они с Беном?
– Я не в духе, загляните завтра вечерком, – я кивнул на выход. – Мы пожарим гуся с ябло…
Удар под дых выбил из меня всю спесь. Боль пронзила запястье, потолок приблизился, хрустнуло что-то в спине и плече, а затем я обнялся с полом. Закашлялся, а пока хватал ртом воздух – подавился слюной…
– С-сукх, – выругался я, и на мою спину сели.
Лежа щекой на полу среди сора, я заметил небольшой обмылок, убежавший под поленья у печи.
– Не ломай его, – судя по голосу, приказал ублюдок в латах. – Мы зашли поболтать.
Я поднял голову. Все удивленно уставились на главаря. Спине стало легче, я жадно вдохнул, и меня рывком подняли за рубаху – затрещала ткань. Едва утвердившись на ногах, не выдавая боли, я почти повис в чужом захвате. Ублюдки стояли слева и справа, удерживая меня под локти. От них даже пахло иначе: деревом, костром, оружейным маслом. Слишком хороши для прогулок по нашему селу.
Главарь по-хозяйски прошел вдоль кривых полок, постукивая пальцем по рукояти странного, кривого меча.
– Потолковали, – обиженно потирал отбитое колено дурень, споткнувшийся об стол. А ведь я даже не притронулся к нему, как вы видали.
Нож лежал под ногами – не достать.
– Не помню, чтоб я вас звал!
Резь тронула уголок рта – я разбил его зубом, когда меня перекинули, словно дитя…
– Я бы тоже не звал гостей. – Главарь окинул взглядом паутину в углах, рассохшуюся мебель и черствый кусок хлеба. – Живешь тут как собака.
Я облизал разбитую губу и подался вперед, клацнув зубами:
– Гав! – солдат передо мной отпрянул назад, выпучив глаза. – Р-р! Ха-ха…
Я согнулся от смеха и нового удара под ребро. Легкого, но поучительного удара.
– Кха-ха…
– А пьет как свинья, – сплюнул гвардеец с рябым лицом, вставший у лестницы.
Значит, это не старые долги. Я все еще дышал и даже, пусть и с чужой помощью, стоял на своих двоих. Значит, не сегодня.
– Так чем обязан? – слова горчили. Нет, право слово, что за чушь – спрашивать у толпы гребаных солдат, зачем они топчут родной дом.
– Для начала хотел бы передать привет от Кадециуса.
Голова затрещала, пытаясь восстановить ход времени. Имя знакомое, но такое бесполезное…
Тот странный хмырь, что предлагал сказочные деньги за какое-то дело. Пришлось хорошенько и обстоятельно ему объяснить, что я завязал и давно не имею никаких дел. Кроме, собственно, пьянства.
Видит небо, это было лучшее из того, чем я мог заняться. Я пью, чтобы ни черта не делать, как говорит Вель. Угораздило же меня обвенчаться с женщиной, которая почти всегда оказывается права!
– И?.. Чем Кадециус недоволен? Я был предельно вежлив, – …когда разбил ему бровь и нижнюю губу, если быть точным.
Солдаты снова переглянулись в неверии. Они не знали, что обычно я переламываю шейные позвонки или делаю новое отверстие в горле. Ну, когда не очень вежлив.
Мать двойного солнца, быть может, именно потому со мною никто и не пьет в этот год…
– Да, Кадециус очень тепло отзывался о твоем… добродушии.
– Я трижды сказал «нет». Моя ли вина, что люди столь непонятливы в наше время? Я вам не девица и не кокетка. Говорю то, что имею в виду. И не люблю повторять.
– Боюсь, непонятливый здесь только ты, Кабир-гата.
Значит, то было не просто дело, как вы смекнули. От второго имени у меня закрутило живот.
Какой-то безмозглый солдат за спиной главаря обшаривал кувшины с выпивкой. Зря. Я разделался с ними в начале недели.
– Кто? – Я сощурился, когда меня оттащили под яркий свет дня. – Мы с ним знакомы?..
Сверху посыпалась пыль – Вельмира не умела быть незаметной. На морде главаря проскочило омерзение. Он посмотрел на потолок. Ледяные иглы впились в спину, и я дернулся.
– Не смей… стой, сучий ты…
– О, не беспокойся. Они в безопасности, – он кивнул солдатам, что встали у лестницы. Те замерли у подгнивших перил, уперлись погаными задницами в стены моего дома. – По крайней мере, пока.
Лучше бы Вельмира не вспоминала про чертов арбалет. Лучше бы ее нрав сегодня дал осечку. Я вдохнул и громко выдохнул. Помогает собраться с мыслями, знаете ли.
Пятеро в комнате, двое у лестницы. Семь, а не шесть, дурная моя голова. Если бы только настала ночь и я смог выскользнуть из захвата…
– Как ты уже сообразил, Кадециус не приемлет отказов.
А может, с этими дурнями и впрямь достаточно просто потолковать – чем не доброе дело? Если бы еще и хренов мир награждал, а не порол за добрые дела, Вель. Я улыбнулся, словно у меня остался выбор:
– Ладно, умеете вы уболтать, этого у вас не отнимешь. Я слушаю.
Никто не помешает мне запомнить их рожи и разделаться потом. Может, с продажи их барахла я смогу заказать добрую, удобную мебель.
Солдаты тайком шарились по полкам. Один прикарманил пару орехов. У него было рыхлое, покрытое родинками лицо и большой выдающийся подбородок. Найти такого в городе не составит труда.
– Дело простецкое, – начал солдат с выбитым зубом, позарившийся на орехи.
– Легче легкого, – перебил его главарь. – Такого дела тебе в Эритании не предлагали…
Значит, хуже некуда. Собачья слава – никуда от нее не деться, даже на тот гребаный свет.
– …приглядеть за одной особой. Докладываться пару раз в сезон. Ничего сложного, так?
Тошнота подкатила к горлу. Снова в дороге, снова вдали от дома. Снова…
– Что за особа?
– Один паренек из знатной семьи, наивнее любой девицы.
Я осмотрел ублюдков, покачал головой:
– Для такой работенки двери не ломают.
Главарь почесал нос. Я надеялся, что ему досаждала пыль, грязь и все, что было в моем доме.
– Конечно, есть одна тонкость. Ничего сложного для таких, как ты, но все же – нет, и правда, хуже не придумаешь! – парень не должен узнать, что тебя наняли.
Главарь сделал жест, и меня отпустили. Я подавил в себе тягу располосовать горло соседа и выбить глаз тому, что стоял позади. Поправил одежду, вытер кровь с подбородка. И, покачиваясь, вернулся к столу. Потянулся за кружкой.
– Все еще не пойму, зачем громить мой дом.
Любитель орехов встрепенулся:
– Дверь до нас стояла поломана, пьянчуга!
– Нет нужды в грубости, не так ли? – сказал человек, который разбил мне лицо и грозился моей семье. – Все могло бы пройти гладко, порою достаточно просто послушать друг друга и маленько потолковать, а?
Он улыбнулся половиной рта.
– Обожди, – я вальяжно уселся на скрипящий стул, как у себя дома. В общем-то именно у себя дома я и был. – Правильно ли я услыхал, – я поковырялся мизинцем в ухе. – Я должен выдумать, как набиться в друзья к вашему мальчишке?
– Ему почти семнадцать, – проворчал кривозубый солдат по правую руку.
– Да как угодно, – я подбавил сливянки в кружку. – Мне что, признаться ему в любви? Навязаться в прислугу? И с утра до ночи лгать, покуда все не вскроется?
– Ты спокойно лгал родной матери, Две Улыбки. А здесь – какой-то чужой мальчишка. – В глазах главного подонка давно зрела издевка.
Рябой подхватил:
– Нет более вертлявой скотины на всем материке…
– Тихо.
Главарь подсел на второй стул, у которого ножка почти отвалилась. К сожалению, его вес она выдержала.
– Допустим, я соглашусь. – Этот разговор мне нравился все меньше. Одно дело, когда лжешь чужакам. Совсем другое – гнилая куча вранья, которую чужаки притащили в твой дом и делают вид, что это полевые цветы. И ты вроде как должен радоваться, будто девица на сеновале. – И сколько мне его преследовать?
– Столько, псиная рожа, сколько потребуется! – рявкнул тот, что стоял у двери.
Главарь поднял на него тяжелый взгляд, и все притихли. Говорил теперь только он:
– Я полагаю, не больше года-двух.
Попомните мои слова – ничего не бывает хорошим, что так легко звучит. Главарь непрошеных гостей поправился.
– В худшем случае – трех.
Я осмотрел стены своего дома. Покосившаяся картина – я украл ее где-то в Эритании и привез с собой. Небольшая фигурка забытого божка, которую я перекупил у Коржа, когда его руки были целы. Странное дело – возвращаешь человека в землю, а он все еще здесь, с тобой.
К стенам привыкаешь. Даже если доски прибиты криво и часть из них совсем рассохлась. Святая матушка, я обещал Вельмире, что мы покроем стол лаком еще той весной…
– Три года, – я вздохнул. – Знаете, а ведь я уже не так молод.
В Воснии дожить до тридцати пяти – большое везение. Тем более коли приходится прятаться в чужом краю, потому что добрую половину друзей ты заставил улыбаться, прирезал их жен и сыновей. Сколько времени у меня осталось? Успею ли я встретить невестку Бена и, может, выпить с ее отцом?..
– Пить это тебе не мешает, – огрызнулся кривозубый.
– Подумай о своих детишках, – услужливо подсказал парень с огромным лбом, который до того молчал.
Я глянул на них исподлобья, отставил кружку. Главарь сделался мягче:
– Уж это явно получше тех делишек, что ты проворачивал, а? Говорят, нас помнят за добрые поступки. Не пора ль тебе совершить хотя бы один?
Я прикрыл лицо рукой и засмеялся. Добрые дела. Одно добрее другого.
– Смешно. Ему смешно, – всплеснул руками солдат у лестницы.
Главный ублюдок показал ладонь, осадил его. Терпеливо ждал, что я отвечу.
– Ха. Ха-уф-ф. Ну, развеселили. – Я запрокинул голову и посмеялся еще раз, беззвучно. Наверху скулил Бен. В этом доме слышно и как мышь чешется. Я отсмеялся и обвел взглядом непрошеных гостей. – Ладно, к делу. Вы, я вижу, не очень смекалистые. Я помогу, чем смогу. – Недолго помолчал. – Что помешает мне найти вашего паренька, нарисовать ему вторую улыбку и скинуть в канал? – Я сделал еще пару глотков. – А потом – вернуться за вами. И вашими детишками.
Лицо главаря вытянулось. Похоже, из всех здесь соображал только он один.
– Он нам угрожает, Маби, ты слыхал? Пьян в дупло.
– Вдребадан, – поправил рябой.
– Но-но, попрошу! – я отставил указательный палец, – вы знали, к кому идете в гости. Двойное солнце мне в свидетели, вы могли бы попросить моего соседа – он славный малый, отличный приятель и кузнец, между прочим! Но вы пришли, – я обвел их веселым взглядом, – ко мне. На порог моего дома. Не всадили мне нож в спину, не отправили стрелу. Вы пришли угрожать моей семье, зная, чем славился Кабир-гата на болотах. И кто тут еще пьян?