Я прошел по тонкой безводной тропе, оставшейся на полу за Танзаной. Медленно сел на отсыревший плетеный трон, в котором давно не было никакой нужды. Осталась в нем лишь старая память, точно останки павших, точно голоса моих братьев в поросших плесенью стенах. Жаровни, пылающие круглый день, уже не спасали. От сырости пела ломота в костях. Пламя бесновалось, отражаясь в воде.
– Зачастили они к нам, не находишь?
Танзана испуганно подняла голову. Давно уж неясно, за кого она радеет: за себя, за своих дурацких плавучих птиц, за гостей?.. За всех тех, кто никогда ей не станет другом. А еще дольше мне не было до ее тревог никакого дела.
Целую вечность я люблю лишь гулкую тишину.
– Сколько их? – я потер поясницу ладонями. Еще немного боли. Только в тишине боли нет.
Танзана не любила скуку.
– Больше, чем наших пальцев, – не окунувшись, ответила она, а взглядом уже блуждала вдоль стены с жаровнями.
Когда перед тобой весь обозримый мир, отчего-то тянет любоваться мелочью. Близким, досягаемым. Или Танзане нравилось что угодно, что не для дела. Все бесполезное, бестолковое привлекало ее, как сороку.
– Мне нужно знать.
Тяжелый вздох, всплеск воды. Ни одного пузырька не поднялось на поверхность. Торчат ли ее волосы там, как свесились здесь?
– Начало им – от реки, а прячут хвост за лесом. Дым-туман, – подумав, добавила она.
Походные костры. Целое войско.
– Есть цвета?
Танзана любила называть цвета.
– Как туман утром. И земля в углях. А солнца три, ни одно не светит.
Восходы.
– Что слышно в тумане?
Нырнула Танзана по самые плечи, расплескалась вода. Поднялась через три полных вдоха, прогнала мою тишину. Крупинки воды, точно по листку, стекали по волосам. Не ведали, куда им: остаться здесь, в прядях, или там, под кувшинками, темной гладью.
– Голоса поют. О теплом ветре и жарком солнце, горькой траве в низинах, колючих ветвях за порогом, о темной густой воде, не моей, – Танзана тряхнула головой. – Один не поет о матери. Ищут везде, но идут одной дорогой…
Еще один нырок.
– Что ищут?
Новая лужа воды. Танзана выпрямилась. Ее глаза распахнулись, лицо озарила улыбка. Она затараторила:
– Чистое – всех цветов! Блестящее, грязное, ледяное!
– Танзана…
Она надула губы и отвернулась.
– Железо, – буркнула, словно каждый видит как она и слышит не хуже.
– Железо…
Убийца моей тишины. Все едут за железом, а находят себе большие камни. Столько камней нет в этих землях, чтобы достался каждому.
– Кто их ведет?
– Как мама утка? – она улыбнулась широко-широко. На дальних зубах уже появились темные пятна.
Хорошие зубы Танзаны не несут пользы, не прибавляют тишины.
– Как мама утка, – кивнул я.
Кому, как не мне, знать ее тяготы. Полный выводок гадких, бестолковых утят. Боль в костях. Шум и гам, никакого покоя.
– Впереди не тот, кто позади, – изрекла Танзана очередную свою загадку. Насидевшись с ней две дюжины лет и сам уже не знаешь, свихнулся ли или познал язык безумия. – Белый весь, чужой, блестит, словно монета, и тусклый, все прячет, скрывает…
– Тот, кто ведет, остался в хвосте?
Танзана радостно закивала. И снова вытаращила глаза, испугавшись неведомо чего. А потом нырнула, и долго-долго я наслаждался тишиной.
Всплеск, вытаращенные глаза, Танзана во всем своем естестве:
– В телеге лежит, но не спит. И не бодрствует! Не хочет, чтобы его нашли, совсем спрятался…
– Мертвец, – угадал я. Танзана снова обрадовалась и надумала еще раз нырнуть. Я прервал ее: – Сейчас мы не играем.
Давно уж все выросли, чтобы играть. Сев прямо в лужу, обхватив ноги тонкими руками, Танзана начала просить:
– Дядя Эскиль, мы с ними подружимся?
Небольшое мгновение сладкой тишины. Она подползла на коленях и ткнулась лбом в ладонь. Я растрепал волосы на ее голове. Сухие, мягкие волосы.
– Конечно, Танзана. Если они захотят с нами дружить.
Она опустила голову, протяжно вздохнула.
– Обычно никто не хочет…
И я снова погладил ее по затылку. Велика беда.
– … ни дружить, ни играть, – вот-вот ударится в слезы.
Я двумя руками потер ее плечи и приподнял, чтобы Танзана не заревела мою одежду. Не всем так нравится вода.
– Мы очень любим гостей, верно? – Танзана закивала, и слезы потекли по ее щекам. – Потому мы обязательно с ними встретимся.
– Скоро?
– Очень скоро.
– Когда-когда-когда?..
Вечное большое дитя. Большие, размашистые мокрые следы.
– Помнишь, что я говорил тебе?
Танзана любила, когда угадывали. И ненавидела, когда приходилось запоминать. Она поднялась и спрятала руки за спиной, очень неуверенно покивала. Я не стал просить ее повторять – пустое дело.
– Таковы правила. Для начала мы встретимся… – Она закусила большой палец на левой руке, на лице – мука нетерпения. – … и я спрошу, станем ли мы друзьями.
Танзана закивала, будто все помнила. Поднялась и сделала два круга возле чаши с водой, шлепая босыми ногами.
– А если нет? Если откажутся, как те, до них, веселые и шумные, как те, что до тех, все в зеленом, грустные и голодные, и как те, что были совсем давно, так давно, что я не помню, какие…
Я вздохнул и потер слишком старые суставы на локтях.
– Тогда, Танзана, тебе можно с ними поиграть.
Она подпрыгнула дважды. Шлеп-шлеп. Брызги. Ни капли на ее стопах. Виноватый взгляд:
– Даже если они совсем-совсем не захотят?
– Даже если не захотят.
– Если будут просить не играть с ними? Никогда не играть?
– Даже если так.
Она опустила глаза, недолго боролась с собой:
– И если снова заплачут?
– Если заплачут или будут ругаться. Можно.
На ее лице расцвело облегчение. Она похлопала в ладоши и снова засуетилась, расплескивая воду.
– Как хорошо! Спрашивать только у дяди Эскиля! Я помню…
– Почему? – без особой надежды спросил я. Не дождавшись ответа, подсказал. – Потому что мы друзья.
Танзана испуганно посмотрела мне в глаза и резко закивала:
– Мы! Друзья навек! И тетушка Кирин! И маленький Дад.
Память – ее слабое место. Она морщилась, шевелила губами, пытаясь извлечь имена.
– И многоликий Чинщик, и… хорошенький такой, его я вспомню, если увижу!
Танзана давно не видела многих из них. Как и я. Хорошо, когда и не нужно видеть своих друзей.
– И… и еще…
Много кругов возле воды, не осталось на полу сухого места. Вдруг она взмахнула руками над чашей и бросилась в нее по самую грудь. Поболтала ногами, чуть не провалившись целиком, сообразила согнуть колено и вновь показалась над водой. В ее руках, отвратительно крича, трепыхалась птица.
– И утки! – перекричала ее Танзана и высоко подняла.
Я помолчал, распрощавшись с тишиной. Тонкие пальцы разжались. Бестолковая птица вырвалась из хватки и захлопала крыльями. Бросилась искать свободу.
– И утки, Танзана.
Не было никакой свободы. И не было никакой дружбы. Ни здравомыслия, ни покоя. Даже тишина… и та покинула нас.
Остались одни херовы чудеса.