Они зашагали рядом по дощатому тротуарчику, пружинившему под ногами. Подполковник посматривал на Мещеряка искоса. Он был уверен, что Мещеряк подкараулил его. В эту минуту он, должно быть, ожидал очередного допроса и поэтому замкнулся в себе. Но Мещеряк еще не знал о его разговоре с майором Петрухиным, и Мещеряку показалось, будто Белых просто устал.
— А я с завода, — сказал Мещеряк. — Побывал в цехах, в парткоме… Хотел поговорить с Мезенцевым, но не застал его.
Куда клонит этот капитан? Белых остановился. Он не сомневался, что Мещеряк заодно с майором Петрухиным.
— Кстати, Кузьма Васильевич, почему до сих пор не перешли на серийное производство? — спросил Мещеряк.
— Вы говорите о последней модели?
— Разумеется.
— Ее испытали только на полигоне. Надо устранить кое–какие конструктивные недостатки… — ответил военпред. — Над этим сейчас работают.
— Кто именно?
— Локтев. Вернее, все конструкторское бюро, человек двадцать. В том числе и несколько начальников цехов. Мезенцев, например. Он ведь начальник девятого…
— Еще один вопрос, Кузьма Васильевич. Скажите, изменения, которые будут внесены в проект, существенны?
— Этого я бы не сказал. Машина уже отработана. Надо ее отладить, и только.
— А в записной книжке Николая Николаевича не могло быть каких–нибудь записей… Ну, как бы вам сказать…
— Думаю, что не было.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно. Спросите у Николая Николаевича, он подтвердит.
У Мещеряка отлегло от сердца. Из гостей, которые были вчера у Локтевых, только Титова не имела понятия о том, какие записи делал конструктор. И она могла предположить, будто его книжка представляет особый интерес…
Круг сужался. Что бы там ни говорил майор Петрухин, но ни Мезенцевы, ни тем более подполковник Белых к этой истории отношения иметь не могли. Майор искал не там, где следовало…
— Вы даже не представляете, как важно то, что вы сказали. Спасибо вам, Кузьма Васильевич…
— Что вы… — голос подполковника дрогнул. — А я думал, что вы подозреваете меня. Майор… — Он закашлялся. Потом спросил хриплым изменившимся голосом: — У вас случайно закурить не найдется?
Мещеряк достал кисет, оторвал кусочек газеты. Когда он повернул колесико зажигалки, яркая капелька пламени повисла на ее фитиле.
Все так же порывами налетал ветер и зло шумели деревья. И пусто шелестели под ногами прошлогодние листья. И пугливо трещал обломник. Мещеряк и Белых тли через лесок.
— Вы домой?
— Домой, — подтвердил Белых. — Забрал вот свои сапоги из починки…
Подполковник был в ботинках. Локтем он прижимал какой–то сверток.
— Хромовые?
— Кирзовые. Такие же, как у вас… Свои хромовые я давно сносил. Да здесь они и не нужны.
— Стоптались?
— Пришлось набить подметки. Резиновые. И за то спасибо. Две недели их продержали в мастерской. У них там полтора сапожника…
Белых отвечал отрывисто. Вот и этот капитан интересуется его сапогами.
— Как же вы в ботинках–то?
— А так и ходил, — ответил Белых жестко. — Ваш Майор этим уже интересовался. Спрашивал, в чем я разгуливал у Локтевых под окнами. А я, надо вам знать, не разгуливал.
— Знаю, — сказал Мещеряк.
— Знаете? А задаете вопросы…
— Это моя обязанность, — Мещеряк улыбнулся. — И спрашивать, и знать… Кстати, под окнами Локтевых в мужских сапогах разгуливала женщина.
— И вы ее знаете?
— Нет еще. Но буду знать, — ответил Мещеряк. — Вы в этом домике живете?
— Снимаю комнату, — ответил Белых. — Видите окно? Это мое… Я могу идти? В таком случае разрешите откланяться…
Его голос все еще был сух и враждебен.
— Напрасно вы так… — Мещеряк покачал головой. — А я собирался пригласить вас на чашку чаю. К Локтевым… Они, правда, меня не уполномачивали, но я беру на себя смелость…
— Меня?..
— Вас, Кузьма Васильевич… И я очень прошу вас придти. Поймите меня правильно…
— Как вам будет угодно, — ответил Белых.
Они простились, и Мещеряк направился к Локтевым. На крыльце он веничком счистил с сапог налипшую грязь и позвонил. Открыл ему конструктор.
— Входите… Я один. Жена повезла сынишку к врачу. Гланды… Они скоро вернутся. Чай пить будете?..
— Не откажусь, — ответил Мещеряк.
Локтев достал из буфета чашки, принес из кухни эмалированный чайник, поставил на стол сахарницу, в которой лежали слипшиеся конфеты–подушечки с кислой начинкой. Видно было, что он любил хозяйничать по дому.
— Вам покрепче? — спросил Локтев. — А вот и мои…
Проследив за его взглядом, Мещеряк увидел через окно, как по дорожке, держа сына за руку, идет Анна Сергеевна.
Еще через минуту она уже вошла в комнату — быстрая, морозно пахнущая холодом, бодрой апрельской свежестью и, стремительно сорвав с головы шапочку, резко тряхнула головой, рассыпав по плечам серебристо–пепельные волосы. Не стесняясь Мещеряка, она подставила мужу для поцелуя щеку.
— Ну как? — спросил Локтев.
— Ничего страшного. Врач сказал, что еще не надо… — А повернулась к Мещеряку. — А мы вас ждали к обеду. Где ваш товарищ?..
И ярко, открыто посмотрела на него своими оттаявшими уже, чуть влажными глазами.
— Нечаев? Он в городе… — ответил Мещеряк. — Быть может, приедет попозже. Вам мало одного непрошеного гостя?
— Пустяки, — она снова тряхнула головой. — Вы нас нисколько не стесняете. Мы даже рады…
Ее голос был вежлив и спокоен. Но радостных ноток Мещеряк не уловил. Впрочем, ее можно было извинить… У каждого свои заботы. Самочувствие ребенка волновало ее куда больше вчерашнего происшествия, которое, наверно, уже не казалось ей таким страшным… Ведь сказано: с горем надо переспать… Теперь присутствие постороннего человека должно было ее тяготить. Мещеряк понимал это. Но обстоятельства вынуждали его злоупотреблять гостеприимством этих людей. Поэтому Мещеряк счел за лучшее притвориться, будто принял ее слова за чистую монету.
Но и Анна Сергеевна — Мещеряк увидел это по ее глазам — заметила его притворство. Эта женщина была умна и наблюдательна.
Теперь отит оба притворялись, будто ведут честную, открытую игру.
Улыбаясь, она попыталась изобразить радушную хозяйку. Быть может, Мещеряк любит вишневое варенье? У них сохранилась банка с довоенных времен… А медовые пряники? Анна Сергеевна то учтиво справлялась о самочувствии Мещеряка, то выказывала особый интерес к Нечаеву — такой молодой, а уже побывал на фронте!.. Но Мещеряк видел, что она интересуется ими обоими не больше, чем теми незнакомыми людьми, которых встречаешь в городе (в поселке все знали друг друга), в поликлинике или в очередях за привезенными из Узбекистана кислым урюком и хлопковым маслом.
Но все это не имело значения.
Не выпуская из рук хрупкой фарфоровой чашечки, Мещеряк старался не думать о пустяках, а сосредоточиться на главном. Но мысли человека не могут ограничиться только одним каким–нибудь вопросом, пусть даже главным. Всегда живешь и этим главным и чем–то еще. Мещеряк невольно смотрел на руки Локтева — тяжелые, отвыкшие от рейсфедеров и «балеринок», и на мягкие, прямые волосы Анны Сергеевны. У конструктора были руки хирурга — тяжелые, поросшие рыжеватым волосом, а у Анны Сергеевны руки были тонкие и узкие… Перстень она носила на указательном пальце левой руки. Но на него–то Мещеряку и не следовало сейчас смотреть.
По своей натуре Мещеряк был даже не скептиком, который во всем сомневается, а закоренелым пессимистом. И в этом, как это ни странно, было его неоспоримое преимущество… Никто так не радуется удаче, как пессимист, уверенный в том, что все идет плохо, что добра ждать неоткуда. И вдруг — удача!.. Даже еще не удача, а проблеск, надежда… Однако и этого уже достаточно, чтобы сердце возликовало и дало знать о себе веселыми толчками. Только не приведи господь, если кто–нибудь заметит ото! Как бы он эту надежду не спугнул…
Он старался сидеть прямо. Спору нет, он устал… К сожалению, он еще ничем не может обрадовать своих гостеприимных хозяев. Никаких новостей — ни хороших, ни плохих… Ведется расследование. Можно ли застеклить разбитое окно? О, разумеется… Не жить же им с разбитым окном…
От него не укрылось, что Анна Сергеевна почти его не слушает. Он, надо думать, казался ей самоуверенным болтуном. Ну что ж… А он, между прочим, и не помышляет о том, чтобы привлечь ее внимание к своей незначительной особе. Он знает свое место: такая праздничная красота не для него…
— Вы слышали сводку? — Он повернулся к Локтеву.
— Ничего нового, — ответил конструктор. — Тяжелые оборонительные бои…
— А как вы себя чувствуете?
— Лучше… Собираюсь выйти на работу. Налеты в горле, правда, еще не прошли, но…
— Нет, завтра я тебя еще не выпущу, — сказала Анна Сергеевна. — Опять свалишься. Видишь, товарищ капитан со мной согласен…
Мещеряк решил ее поддержать. Сказал:
— Кстати, Анна Сергеевна, сегодня к вам придут…
Первыми пришли Мезенцевы. Аркадий Мезенцев сутулился, дышал на свои озябшие руки. Он был удивлен и даже встревожен. Что стряслось? У него срочная работа, предпусковой период, а жена потребовала, чтобы он побрился и надел галстук… Если бы не к Локтевым, он бы ни за что но пошел. У них что, годовщина свадьбы?
Николай Николаевич посмотрел на Мещеряка и закашлялся. Какая годовщина? Но Мезенцеву он был искренне рад. Что там на заводе? По телефону разве узнаешь… И он, усадив инженера рядом с собой, принялся его расспрашивать, не обращая внимания ни на жену, ни на Мещеряка.
Минут через двадцать снова раздался звонок и в комнату колобком вкатилась маленькая пухленькая женщина, игравшая быстрыми глазками. Это была Титова, которую Мещеряк еще не видел. Она то и дело всплескивала ручками, радостно вскрикивала. Простушка или притворщица? Узнав, что Мещеряк фронтовик, она уже ни на минуту не отходила от него. Там очень страшно, правда?.. Неужели фашисты так сильны? Она была обеспокоена тем, что вот уже больше месяца не получала писем от мужа. Он интендант второго ранга. Где он сейчас? Если бы она знала!.. Кажется, где–то на юге. В последний раз он писал, что их часть стоит в какой–то станице, а ей разъяснили, что на севере станиц не бывает. Верно?..