наводил ужас на всю Элладу.
– Сколько вас? – нарушил молчание Александр.
– Тысяча восемьсот сорок шесть, – без запинки отчитался Полисперхонт, – на время утренней переклички. Здесь все – гипасписты, педзетайры, гетайры, аконтисты. Все вперемешку. Все, кто не захотел лечь под Линкестийца, да подохнет этот сучий выблядок гнусной смертью!
– Вы идете от самой Пеллы? – спросил Эакид, – где состоялось сражение и как он смог одолеть вас?
– А никак. Не было сражения. Огулял кобель суку, а та и визжала от радости, – мрачно бросил Полисперхонт.
Александр покачал головой и поджал губы. Никогда прежде князь Тимфеи не произносил подобных слов. Не по его достоинству.
– Пусть твои люди разбивают лагерь у стен Додоны, – сказал царь, – мы поможем вам всем, в чем нуждаетесь. Дадим шатры, если ваши износились, накормим, доставим дрова. Тебя же прошу проследовать с нами во дворец. Думаю, нам многое нужно обсудить.
– Надо дождаться Кратера, – устало сказал старик, – он плетется в хвосте.
Александр не стал собирать большой царский совет и созывать князей, вождей всех четырнадцати эпирских племен. Сначала ему хотелось узнать все новости и осмыслить их в ближнем кругу.
Македоняне молчали. Кратер мрачно глядел прямо на царя, но того не покидало чувство, что таксиарх смотрит сквозь него. Полисперхонт покачивал чашу с вином, рассматривая, как серебряные стенки омываются кроваво-красным. Эвмен сидел неестественно прямо, словно копье проглотил. Он, как и Кратер смотрел на Александра и периодически косился на Олимпиаду.
Царица, которой брат и не думал отказать в обсуждении государственных дел, ибо эпирские обычаи вовсе не запрещали править женщинам, неспешно скользила бесстрастным взглядом по сидящим напротив македонянам. Она первая нарушила молчание:
– Говорите. Вы заставляете царя ждать.
– Не торопи их, Миртала, – мягко сказал Александр, назвав сестру ее девичьим именем, данным при рождении. Вне македонского двора он никогда не прекращал именовать ее так.
Полисперхонт кашлянул в кулак.
– Откуда прикажешь начать, царь?
– Ты болен, Полисперхонт? – спросил Эакид.
Тимфеец покачал головой, но царь останавливающе простер перед ним руку.
– Не спорь, я ведь вижу. Мой врач осмотрит тебя.
– Благодарю за заботу, царь.
– Не стоит. Начни с самого начала, дабы мы могли представить все события в полной мере.
– Сначала? Тогда начать следует Кратеру. Он был при Фермопилах, я – нет.
Все взгляды обратились на таксиарха. Тот поскреб щетину, неопрятными клочьями выделявшуюся на красных от холода щеках.
– Что я могу сказать нового? Полагаю, царю все известно. Я видел лишь кусочек драки, причем не худший для нас. Когда Эвмен, – Кратер не глядя мотнул головой в сторону кардийца, – прибежал и начал кричать, что все потеряно, я сначала не поверил, но он был так возбужден...
– Трусость одного человека вполне способна погубить войско, – холодно произнесла Олимпиада.
Кардиец взглянул на нее, но та даже не повернулась в его сторону, пожирая глазами таксиарха.
– Трусость? – Кратер несколько опешил, – Эвмен был при мече, меч в крови...
– Я не хочу устраивать здесь суд, – вмешался царь, – Миртала, прошу тебя, не делай поспешных выводов.
– Прости государь, – встрял Эакид, – мы сильно отклоняемся в сторону. Что произошло у Врат, нам известно, равно как и доблесть Кратера, спасшего изрядную часть войска. Однако последние три месяца вести, что доходят до нас, изрядно противоречивы. Например, были и такие, будто молодой Кассандр, отбив атаки фракийцев на Амфиполь, выдвинулся к Пелле, дабы противостоять Линкестийцу.
– Не более чем слухи, – печально вздохнул Полисперхонт, – сын Антипатра действительно все еще удерживает Амфиполь, но не более того. Мы собрали новое войско, но никаких сражений в Македонии не было. Линкестида поддержала сына Аэропа с таким жаром, что никто не рискнул встать против нее. Македоняне устали от невзгод и не горят желанием воевать. Люди принялись разбегаться по домам. Повсюду разговоры, что Линкестиец – царь вполне законный. А то, что его поддерживают афиняне, войска которых вошли в Пеллу, Эги, Пидну... Что же, они не насилуют и не грабят. А люди Линкестийца без устали напоминают, как милосердно обошлись с Македонией, учитывая то, как Македония поступила с Фивами...
– Ложь! – выдохнула царица.
Полисперхонт сделал вид, что не заметил.
– Линкестиец очень красноречив и убедителен.
– Это Демосфен в его тени убедителен, – вставил Эакид.
– Возможно, – не стал спорить старый стратег, – так или иначе, но очень скоро оказалось, что опереться не на кого. Государство Филиппа превращалось в труху, как источенный жуком-древоядцем старый корабль.
– Вы забыли присягу вашему царю?
Эвмен в очередной раз подивился голосу Олимпиады и ее поведению. Если бы статуя могла ожить, то непременно держалась бы подобно царице. Впрочем, про Галатею рассказывают иное...
– Я не забыл, – ответил Полисперхонт, – но прочие задают вопрос: "Какому царю?"
– Никто никогда не видел царя Неоптолема в Македонии, – добавил Эвмен.
– Да и что бы это изменило? – спросил Кратер, – царь пачкает пеленки...
– Это неважно, – отрезала Олимпиада, – поддержанный сильным войском, он воцарится в Македонии, ибо имеет все законные права.
– Мы ведь посылали к тебе, царь, гонцов с призывами о помощи, – обратился к Александру Полисперхонт.
Царь посмотрел на Эакида. Тот покачал головой.
– Ни один не добрался до меня. Впрочем, это скорее моя вина, я должен был действовать быстрее, и не ждать, пока вас перемелют в муку.
– Не поздно выступить, Александр, – заявила царица.
– Сейчас? – спросил Эакид.
– Невозможно, – возразил Кратер, – перевалы под снегом. Мы едва пробились сюда, а сколько из наших осталось лежать там, по пути, сколько сорвалось в занесенные трещины...
– Боги против нас, – покачал головой Эвмен, – необычайно суровая зима.
– Если выступать, то, конечно, весной, – сказал Александр, – но войско в любом случае не готово.
– Я бы сказал, страна не готова к войне, – поправил брата Эакид.
– Что ты предлагаешь? – прошипела Олимпиада, обращаясь к Эакиду, – подарить Македонию Линкестийцу?!
– Неоптолем – наследник эпирского престола, – возразил тот, – какое нам дело до Македонии?
Лицо Олимпиады, потемневшее от гнева, наконец-то перестало походить на полированный мрамор.
– Мне нанесено оскорбление! – повысила голос царица, – какой-то немытый варвар, родич убийц моего мужа, будет восседать на его троне, поплевывая на меня, дочь рода Ахилла?!
"А ведь это ты похоронила с почестями Павсания, убийцу твоего мужа. А теперь горишь желанием мстить за кровь Филиппа?" – подумал Эвмен, но, конечно, не рискнул произнести такое вслух.
– Успокойся, Миртала, остынь – призвал царь.
Он пристально изучал снятый с пальца драгоценный перстень, не замечая направленных на него ожидающих взглядов всех присутствующих.
– Я не приму решения здесь и сейчас, ибо оно должно быть взвешенным. Эакид, тем не менее, следует подготовить войско к весеннему походу. Как только снега сойдут, мы испросим волю богов. И если в шелесте листвы Отца лесов будет явлена благосклонность громовержца... – Александр, не закончив, поднял глаза на Полисперхонта и резко переменил тему, – ты, князь Тимфеи, мог бы остаться там, поучаствовать в дележе лакомых кусков...
– Я не забываю клятв, – сжав зубы, процедил старый стратег, перебив Александра, – прошу тебя, царь, не оскорбляй меня. Такие речи пресекаются лишь клинком, будь ты хоть...
– Нет-нет! – примирительно поднял руки Александр, – я вовсе не хотел оскорбить тебя, доблестный Полисперхонт! Я хочу лишь понять, что намерены делать вы, македоняне. Что вы ожидаете от меня?
– Что ожидаем? – Полисперхонт задумался.
– Тихой гавани, для начала, приюта измученным людям, – вылез вперед князя Эвмен.
– Мы принесли присягу нашему царю, внуку Филиппа, – сказал Полисперхонт, не ставший осаживать кардийца, – пусть иные отказываются от своих слов. Мне слава клятвопреступника ни к чему.
– И мне, – прогудел Кратер.
Александр посмотрел на Эвмена. Тот кивнул.
– Хорошо, я принимаю ваших людей в свое войско. Как и вас самих. И потребую еще клятвы: служить мне верой и правдой. Позже я освобожу вас от этой нее, когда мой сын достигнет совершеннолетия. А с клятвами принесенными ему, он сам разберется.
– Клянемся! – склонили головы все трое.
– Лишние рты, – еле слышно процедил Эакид, – да и толку-то с оборванцев...
В отличие от македонской, эпирская постоянная царева рать не отличалась многочисленностью. Александр с неодобрением поглядел на Эакида.
– Посмотрим, будет ли толк. Эти люди прошли такие испытания, что нам с тобой и не снились, брат. Все свободны. Пока.
Македоняне, кардиец и Эакид поднялись и, коротко поклонившись царю, вышли. Олимпиада осталась.
– Ты колеблешься, Александр, я вижу, – голос царицы несколько смягчился.
– Да, – не стал запираться царь, – я во многом согласен с Эакидом. Зачем нам ввязываться в борьбу за Македонию? Что хорошего эта страна принесла тебе? Одни страдания.
– Ты царь древнего рода, Александр, потомок Ахилла! А кем считают тебя эллины? Козопасом! Варваром! Таким считали и Филиппа, но он сумел поставить их всех на колени.
– Мне странно слышать из твоих уст похвалу Филиппу, Миртала.
– Я ненавидела Филиппа и буду ненавидеть его, пока дышу, но он – великий царь. А мой сын превзошел Филиппа во всем, но Александра настигла месть Диониса за разрушение хранимых богом Фив.
– Твой сын мог бы превзойти отца, – поправил царь.
– Превзойти громовержца?! – вспыхнула Олимпиада.
"Ну да, как я забыл..." – усмехнулся царь.
– И кто такой Филипп?! – продолжала бушевать царица-мать, – грубый и хитрый дикарь. Да, он велик, но он дикарь! А мой сын, сын громовержца – слепил глаза всем этим напыщенным эллинам! Свет его славы был способен разогнать ночь!