ив условие, что эллинские полисы в Карии получат самоуправление и Ада воцарится лишь над варварскими городами.
Войско союзников осадило Галикарнас. Оборонявший город Офонтопат так и не пришел на помощь Мемнону в Милете и вот теперь остался один на один с врагом. Город, лежащий в северной части Косского залива, очень хорошо укреплен. Помимо внешних стен и глубокого рва, он защищен тремя внутренними цитаделями: Царской в юго-восточной оконечности, Салмакидой в юго-западной, и Акрополем у северной стены.
Галикарнас мог бы довольно долго продержаться в осаде, но Мемнон, отлично умевший мутить воду, сюда так и не прибыл, а сил и авторитета Офонтопата оказалось недостаточно, чтобы заставить горожан зубами цепляться за каждый камень крепостной стены.
Все же Антигону пришлось повозиться. Ворота сразу не открыли и он начал собирать "милетские" осадные машины, встав лагерем у западных, Миндских ворот, которые затрещали под ударами тарана.
Союзники очень быстро убедились, что Галикарнас, это не Милет. Добраться до Миндских и Миласских ворот города оказалось гораздо сложнее: в обоих случаях крепостная стена здесь образовывала нишу, глубиной в тридцать шагов. На крышу тарана с трех сторон полетели камни и бревна, полилось кипящее масло. Воинам Офонтопата удалось очень быстро проломить винею и Антигону пришлось отвести таран.
Монофтальм изменил тактику. Для подвода осадных башен требовалось изрядно потрудиться на земляных работах по выравниванию предполья, поэтому ставку решили сделать на подкоп в районе северной стены. Где-то на двенадцатый день, когда он был почти закончен, и часть стены грозила обвалиться с минуты на минуту, а бойцы Пердикки стояли наготове в ожидании штурма, Миндские ворота отворились. К немалому удивлению союзников навстречу Антигону вышла делегация горожан, сообщивших, что Галикарнас восстал против персов и сдается.
Однако, радость оказалась несколько преждевременной. Офонтопат с горсткой преданных воинов затворился в Царской цитадели. Персы так же удерживали остров Арконнес, господствовавший над заливом, и Салмакиду. Правда, гарнизон последней сложил оружие на следующий день после вступления Антигона в Галикарнас. Офонтопат в плен сдаваться не собирался, ибо убедил себя, что эллины его не пощадят. Все предатели уже перебежали к противнику и с тираном остались только надежные воины. Их, хоть и немного совсем, но для обороны небольшой по размеру и отлично укрепленной цитадели, вполне достаточно.
Через пять дней Неарх, командовавший флотом из трех десятков триер, подвел половину из них к Арконнесу и высадил на берег четыреста гоплитов. После короткого боя, союзники завладели островом.
Царская цитадель держалась, правда ее защитников уже никто не воспринимал всерьез. Македоняне потешались над персами, выкрикивали обидное, но ни ломать стены, ни лезть на них по лестницам, не собирались.
– Само отсохнет, – заявил Антигон.
Стратег навел порядок в городе (прямо с недобитыми персами под боком) и порывался, оставив здесь сильный гарнизон, отбыть в Милет, где на середину мунихиона был созван всеионийский съезд, на котором предстояло определить, как многочисленным полисам, затащенным дерзкими македонянами в союз, существовать дальше. Некоторые из них в прошлом не слишком дружили, а иные и вовсе считались непримиримыми соперниками. Кто-то под персами жил широкой автономией, кто-то имел свободы поменьше, а были и такие, кто прямо в рабстве прозябал. Милет, к примеру, давно уже испытывал сильное влияние Афин, которые считались чуть ли не его метрополией (что находило подтверждение в преданиях). Так или иначе, но, даже во времена персидского владычества, афиняне для милетян – друзья. А вот если сейчас перед македонянином скажешь, что родом из города Паллады, будь готов его пальцы от своего горла отдирать.
Над всем этим довлеет извечная эллинская приверженность демократии и неприятие тиранов. С другой стороны, хотя в союзном войске македонян меньшинство, они вполне способны расколошматить остальных поодиночке. А если те объединятся? Что? Милет с Эфесом? Эфес и Смирна, когда-то богатая и во всем превосходившая город Артемиды, но задавленная персами? Никогда!
Совсем неочевидными представлялись Антигону решения съезда, а значит, не одному надо ехать, а подкрепить свой вес сариссами.
Убедившись, что для выкуривания персов из Царской цитадели его присутствия не требуется, оставив начальником Пердикку, Циклоп забрал большую часть армии и ушел из Галикарнаса. В Милет с представителями знатнейших лидийских семейств приехал и Птолемей, вырвавшийся, в конце концов, из своей золотой клетки.
Все это Менелай рассказал афинянке тем памятным вечером, когда Апеллес, не слишком торопившийся с подготовкой, провел, наконец, первую линию на холсте, обозначив изгиб бедер Анадиомены. Таис слушала в пол уха, лишь при упоминании Птолемея проявила интерес к разговору.
– Так значит, тебе уже не нужно ехать в Сарды?
– Почему это? Приказ никто не отменял.
– Что же там теперь делать?
– То же, что и планировалось. В Сардах собираются войска, которым предстоит выступить по Царской дороге на восток. Поход начнется через месяц. Мы возьмем Гордий и Анкиру.
– Снова поход. Зачем? Вы освободили эллинские города, к чему это вторжение в исконные земли варваров? Что движет Антигоном? Жажда завоеваний? Я слышала, этим был одержим Александр. Но чего вы добьетесь? К чему преумножать слезы и кровь?
– Не пойму тебя. Ты же сама хотела посмотреть мир? – удивился Менелай, – больше не хочешь?
– Я не желаю, чтобы из-за моих прихотей пролилась хотя бы слезинка, – возразила Таис.
– Так или иначе, но поход состоится. Ионии нужна безопасность, а значит, земли варваров должны отодвинуться от нее, как можно дальше.
– Дивлюсь я, как вы, македоняне печетесь о благополучии Ионии, чужой для вас земли.
Менелай помрачнел.
– Она нам не чужая, мы проливали свою кровь за нее. Кто знает, сможет ли кто-нибудь из нас вернуться на родину? Думаю, наша судьба теперь здесь.
Таис не нашлась, что ответить. Первый порыв – ехать в Милет, к Птолемею, она погасила со вздохом, но неумолимо. Апеллес начал работу и бросить его – отплатить черной неблагодарностью за все, что художник сделал для нее. Верный, надежный друг. Нет, она останется. Что ж, похоже, война подходит к концу, а значит, она все же увидит Птолемея. И скорее раньше, чем позже.
Война подходит к концу... Наивная девчонка. Никогда четвертой Харите не встать на Олимпе среди первых трех в свите Афродиты, не окинуть взглядом с небес Ойкумену. Откуда ей знать, что лазутчики приносили с востока одно донесение тревожнее другого. Царь царей собирает неисчислимые рати и совсем немного времени уже оставалось до того дня, когда им будет отдан приказ о выступлении. А еще есть Мемнон, никуда не делся. Его корабль приставал уже ко многим островам Эгеиды. Родосец встречался с афинскими послами. О чем они пытаются договориться? Мемнон и без войска – опаснейший враг.
Но пока жизнь Таис наполнялась радостью в ожидании встречи с Птолемеем. Каждый новый день светлее предыдущего. Вот и новый гонец прискакал в Эфес. Откуда? Из Милета?
– Две новости! – Менелай возбужден больше обычного, – Офонтопат пошел на прорыв морем. На десяти триерах. Неарх встретил его и пустил на корм рыбам!
– А вторая новость? – спросила афинянка.
– Союз избрал Антигона стратегом-автократором Азии!
Послы, подсылы и патриоты
Летящие из зенита гелиосовы стрелы, неудержимые высокими колючими кронами стройных корабельных сосен, пронзали лес насквозь, до самых корней. В низинах дубы и буки с царственной важностью принимали милость бога, неохотно делясь ею с теми, кто ниже, и оставляя подлесок в тени, но здесь, в чистом прозрачном сосновом бору, почти невозможно скрыться от ослепительного ока Всевидящего. Разве что под шатрами одиноко стоящих в рядах сосновой фаланги вековых елей.
Не постичь человеку путей Гелиоса, он добр и жесток одновременно. Вернее, даже не так. Он равнодушен. Он пробуждает всходы, наполняет жизнью колосья, но если не одарит землю дождем Громовержец, бесстрастный взгляд солнечного бога высушит ее, убьет. В своем ежедневном беге по небосводу, он никогда не умерит изливаемых сил и лишь Тучегонитель способен рассеять его мощь, направив ее на созидание или разрушение по своей воле.
Ныне на небе ни облачка. От палящего зноя, запаха смолы, перегретой хвои, голова идет кругом. Рваная тень не спасает от солнца, но все лучше, чем вообще никакой.
Жарко. Эвмен, ехавший в голове небольшого конного отряда верхом на буланой невысокой лошадке, спустил с плеч хитон и в причудливой игре света и тени временами становился похожим на кентавра. Шкура лошади лоснилась от пота и всадник ей под стать, словно маслом умащен. Жарко. Еще и мошкара докучливая повсюду.
Десять всадников двигались по двое в ряд неспешным шагом. Дорога, не слишком извилистая, то забирала круто вверх, то ныряла вниз. Эвмен подумал, что с тележным обозом идти здесь не слишком удобно, да и разъехаться встречным непросто. Видать, купцы, что по осени проезжают долиной Апса от морского побережья вглубь Иллирии и Македонии, гоняют взад-вперед караваны вьючных мулов.
"Ну, нам телеги без надобности, главное – здесь войско пройдет, не растягиваясь в нить на сотню стадий".
Впереди лес начал светлеть. За деревьями мало-помалу вырисовывалось обширное открытое пространство.
– Это Апс там виднеется? – Эвмен повернулся к проводнику, ехавшему по левую руку от кардийца.
– Да, – ответил тот.
Меньше чем через стадию путь отряду преградил крутой обрыв. Эвмен спешился и осторожно подошел к его краю. Внизу, на глубине четырехсот локтей, серебряная лента Апса слепила глаза, играя россыпью солнечных бликов. Река, текущая с востока на запад, образовывала в этом месте плавную дугу, выгибающуюся на юг. Словно кривой фракийский клинок в ножнах из выбеленного ветром известняка.