– Добрая будет потеха! – усмехнулся Филота, – красная!
Сменить лошадей было негде, Эвмен и его спутники больше всего боялись загнать их до смерти. Приходилось давать отдых. В такие минуты сердце кардийца готово было выскочить из груди. Он боялся опоздать. Воображение рисовало картины вторжения афинян, одну страшнее другой. Вот уж, воистину: "Не спеши, но поторапливайся".
Видать, богам было очень интересно наблюдать за кардийцем, иначе трудно объяснить его везение. Без приключений он довольно быстро, как только мог, добрался до границ Эпира. Там, наконец, удалось получить свежих лошадей, и Додону македоняне с кардийцем буквально влетели.
Эакид принял Эвмена сразу же, в главном зале дворца, в присутствии князей-старейшин. Кардиец рассказал о случившемся без утайки. Сын Ариббы побледнел, посмотрел на Аэропа, обвел взглядом собравшихся.
– Я услышал тебя, доблестный Эвмен. Отдохни с дороги, нам нужно хорошо обдумать принесенные тобой сведения.
– Я не устал, – попробовал возразить кардиец, но хилиарх был настойчив в своем предложении.
Эвмен не стал сопротивляться. Он торопился увидеть Клеопатру. Когда он, кивнув стоявшему у дверей Андроклиду, вошел в гинекей, Неоптолем сладко посапывал в своей колыбельке. Эвмен остановился возле нее на минуту, рассматривая годовалого малыша, который только-только начал делать свои первые шаги. Кардиец хотел что-то сказать, но нянька Дейпила вытолкала его прочь.
– Тихо ты, дурень. Разбудишь.
Эвмен вздохнул и направился к царице. Через несколько минут Андроклид услышал в гинекее вскрик и, схватившись за меч, бросился на выручку.
Клеопатра лежала на полу в обмороке, Эвмен бил ее по щекам, пытаясь привести в чувство. Увидев телохранителя, кардиец объяснил:
– Царь тяжело ранен.
Андроклид похолодел.
Появился Гиппий, выяснил, что случилось.
– Пришлю врача.
Ночью Эвмен плохо спал, ворочался, вставал и открывал ставни. Со стороны мегарона доносились голоса. Кардиец мог поклясться, что и Эакид в эту ночь не сомкнул глаз. А наутро Андроклид огорошил Эвмена заявлением:
– Что-то наш хилиарх мутит.
– В каком смысле? – не понял Эвмен.
– Кабы знать...
Прибыл раб, один из доверенных слуг Эакида.
– Хилиарх зовет тебя, господин.
Идя темными коридорами к царским покоям, Эвмен отметил, что во дворце слишком много стражи.
Эакид стоял у распахнутого окна, сложив руки на груди, и смотрел на далекую священную рощу Зевса Додонского.
Эвмен вошел неслышно, но хилиарх безошибочно распознал его присутствие.
– Это ты, кардиец? – не поворачиваясь, спросил Эакид.
– Да, – ответил Эвмен, удивившись обращению всегда вежливого сына Ариббы.
Эакид вздохнул.
– Видят боги, я не хотел этого...
Он повернулся к Эвмену и сказал:
– Александр в своей слепоте и гордыне привел государство к краю бездны. Еще летом я встречался с афинянином Ликургом и тот объявил мне, что если Александр попытается напасть на союзную Афинам Македонию, те немедленно начнут вторжение в Эпир.
– Почему ты ничего не рассказал об этом царю? – спросил Эвмен.
– Боги свидетели! – вспыхнул Эакид, – я пытался отговорить его, как только мог! Но он не слушал меня, поддавшись змеиным чарам Олимпиады!
Это имя, нелюбимое эпиротами, на устах Эакида, прежде называвшего двоюродную сестру не иначе, как Мирталой, заставило Эвмена сжать зубы. Он начал понимать, что происходит.
"Что ты творишь, Эакид..."
– Но ты не открылся ему. Не сказал всей правды, умолчал о встрече с Ликургом. Почему?
Эакид молчал.
"Потому что ты – сын царя Ариббы. Престол, отнятый Филиппом, вот, что они тебе пообещали".
Эвмен почувствовал затылком чье-то присутствие, обернулся. Так и есть: за спиной стояли четверо вооруженных людей. Эакид заговорил:
– Ты сказал, что Александр тяжело ранен, он умирает. Вот и Эпир стоит на грани гибели. Я не допущу этого, кардиец. Не допущу, чтобы враги топтали землю моих предков. Ты знаешь, что три дня назад, накануне твоего прибытия, афинский флот вошел в Амбракийский залив? Еще ранее они захватили Керкиру. Лучшие наши силы ушли с Александром, мы не в состоянии сопротивляться. Мы, молоссы. Вожди феспротов уже перебежали на сторону афинян. В сложившейся ситуации мне остается только одно... Боги видят, я не желал зла своему брату и его семье!
– Что ты намерен делать?
– Я уже объявил афинским послам, что Эпир отказывается от всех обязательств, данных македонянам. Царь Александр низложен.
– И ты думаешь, они уйдут?
– Из Амбракия – да.
– А с Керкиры?
Эакид не ответил.
– Гость пришел, чтобы остаться?
– Керкира – не эпирская вотчина, – резко ответил Эакид, – она нам не принадлежала.
Эвмен промолчал.
– Я позвал тебя, кардиец, не для того, чтобы объяснять происходящее. Ты умен, верен. Ты не только хороший дипломат, но и смелый воин. Я знаю, македоняне недооценивали тебя. Ты мог бы принести пользу Эпиру.
– Хочешь, чтобы я тебе присягнул?
– Да.
Эвмен не задержался с ответом. Раздумывать тут нечего.
– Я клялся в верности не Эпиру, а сыну Александра Молосского. Через клятву я не преступлю. Как ты намерен поступить с Неоптолемом и Клеопатрой?
Эакид поджал губы. Похоже, разочарование хилиарха было искренним, он действительно надеялся, что кардиец перейдет на его сторону.
– Увести его и запереть.
Эвмен повернулся.
– Не сопротивляйся, – сказал ему один из воинов, – я не хочу повредить тебе.
Кардиец кивнул.
Его заперли в той самой комнате, где он жил все эти месяцы с момента появления в Додоне зимой. Не темница, домашний арест.
Весь день он мерял комнату кругами, лихорадочно думая, что делать, что предпринять. Он ни разу не прилег, и даже ночью о сне не могло быть и речи.
Из головы не шли слова Эакида:
"Я не желал зла своему брату и его семье. Не желал зла..."
Около полуночи у двери раздались голоса, потом странный всхлип. Задвигался засов. Эвмен напрягся.
"Решил избавиться от меня втихую..."
Он приготовился к драке.
Дверь отворилась. На пороге стоял Неандр. Возле его ног дремал стражник. Похоже, вечным сном.
В ответ на невысказанный вопрос Эвмена Неандр пояснил:
– Убили двух князей, которые отказались присягнуть Эакиду. Весь дворец занят людьми Аэропа, но уйти можно. Нас ждут лошади.
– Что с Клеопатрой и Неоптолемом? – нетерпеливо спросил Эвмен.
– С мальчиком Андроклид и Дейпила. Олимпиаду и Клеопатру увели к Эакиду. Где они сейчас, мне неизвестно.
– Надо найти их.
Неандр протянул Эвмену меч. В коридоре неподалеку обнаружился Гиппий и еще четверо стражников. Телохранитель царицы милосердия к ним не проявил.
– Я только что узнал, – сказал Гиппий, вытирая клинок одеждой одного из покойников, – госпожу и царицу-мать заперли в гинекее, уже после того, как Андроклид унес царевича оттуда. Нянька Дейпила тоже с ним. Наверное, мальчика уже хватились, надо спешить.
Возле мегарона послышался лязг и звон стали.
– Ну что же ты, какой неуклюжий-то! – гремел голос Андроклида, – и где вас только набрали, таких олухов!
Сразу три человека пытались танцевать в узком коридоре... Уже два. Пытались танцевать, бестолково отбиваясь от хромого телохранителя. Еще пятеро нетерпеливо переминались с ноги на ногу, дожидаясь своей очереди. Половина противников Андроклида была вооружена короткими копьями, но это не помогло: подвижность калеки им, здоровым мордоворотам, могла только сниться.
– Следующий! – скомандовал Андроклид, когда еще один из нападавших (по правде сказать, нападал-то, как раз телохранитель), хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, впечатался спиной в стену и медленно сполз на пол, украсив штукатурку багровой полосой.
Гиппий, выросший за спинами аэроповых людей, не говоря ни слова, прыгнул вперед и, схватив за шеи сразу двоих, треснул их головами друг о друга. Еще одного заколол Неандр, с остальными быстро расправился Андроклид.
– Надо уходить, – приказал Эвмен, – мы шумели, как толпа афинских голодранцев на Пниксе. Сейчас тут вся Додона будет.
– Куда уходить? А Клеопатра? – воскликнул Андроклид, – я не могу ее бросить.
Эвмен заскрипел зубами.
"Спаси... Моего сына... И Клеопатру..."
Спасать царицу – сложить голову, ничего не добившись. Тогда и мальчик останется в руках Эакида. Какую судьбу сын Ариббы измыслил для него?
Кардиец не знал, что одним из ликурговых условий оставления Эпира в покое было "пресечение рода македонского ублюдка".
– Дабы ни одна тварь в будущем не могла заявить, что в жилах ее течет кровь Аргеадов, – наставлял сына Ариббы Ликург.
Эвмен не знал и того, что в эту самую минуту Эакид, дабы унять дрожь в руках, допивал четвертый кувшин вина, отчего руки дрожали еще сильнее. Аэроп жег усадьбы верных Александру знатных молоссов и отсутствовал в Додоне. Только поэтому беглецы были еще живы.
Неоптолем, сидевший на руках у Дейпилы, испуганно ревел. Дейпила гладила его по голове, пыталась что-то говорить, даже напевать, но у нее самой стучали зубы от страха.
– Мы не сможем спасти обоих. Мальчик важнее, – сказал Эвмен.
Семь слов. Семь ножей в сердце.
– Идите! – распорядился Андроклид, – я попробую вызволить царицу.
– Нет! – резко возразил Гиппий, – я пока еще старший телохранитель!
С этими словами он повернулся и побежал прочь, на женскую половину дворца.
– Уходим, – приказал Эвмен, – Неандр, понесешь мальчика. Андроклид, поможешь кормилице.
– Куда? – буркнул Андроклид, – какой дурак в этом мире приютит Неоптолема?
– Дураки всегда найдутся, – возразил Эвмен, – нам бы только до Апса добраться.
– В Иллирию? – удивленно спросил Неандр.
Эвмен кивнул.
– Где щенок?!
Эакид напоминал сейчас пьяного сатира. Лицо его раскраснелось, борода топорщилась, волосы спутаны, а дорогой хитон измят. Сына Ариббы изрядно штормило.