— Я не такую информацию имею в виду, — прервал его Джей-Джей. — Я думаю, это касается твоих финансовых дел и всего остального, что может иметь отношение к тем годам, которые Тейлор прожила с тобой вместе.
— А что он может сделать? Допросить Розу? Так она не говорит по-английски, да и кто в техасском суде поверит показаниям мексиканской служанки?
— Не знаю. Знаю только, что у меня аж перья взъерошились — настолько это меня насторожило. Чувствую, что они с Тейлор что-то затевают, но не могу догадаться, что именно.
— Ладно, ладно. Пригладь свои перья и подумай лучше, как будешь отражать удары, с какой бы стороны они ни наносились. Я сам хочу, чтобы это дело затянулось как можно дольше. Только в таком случае я смогу заполучить Сюзен и парнишку туда, куда мне нужно.
Последовала пауза. Картер выпрямился и, обойдя кровать, подошел к столику. Разговор с Джей-Джеем подходил к концу, и он собирался ненадолго выйти из дома. Неплохо было бы прогуляться в парке. Поразмять ноги.
— Она не передумала приезжать сюда на Рождество? — спросил наконец Джей-Джей.
— Насколько мне известно, — ответил Картер самодовольным тоном, — они оба будут жить у меня на ранчо целую неделю.
— Недели маловато. Тебе надо, чтобы они прожили там весь период, положенный для утверждения завещания.
— Черт побери, Джей-Джей! Что я должен сделать? Удержать ее насильно?
На другом конце линии послышался грубый хохоток.
— А что? Возможно, это не самая плохая идея. Может быть, даже лучшая из всех, которые приходили тебе в голову за последний месяц.
Картер тоже рассмеялся. Мысль была стоящая, но претворять ее в жизнь наверняка не будет необходимости.
— Мне надо идти, приятель, — сказал он. — Позвони мне, если будут новости. А я пока пройдусь и посмотрю, нельзя ли что-нибудь подстрелить на авеню Колумба.
— Разве у них в «Большом яблоке» водятся лисы? — фыркнул Джей-Джей.
— Конечно. Двуногие.
Накинув пальто, Картер вышел из дома. Маленький бар на авеню Колумба был самым подходящим местом для того, чтобы убить время. Женщины, обитающие в этих райских кущах, были не в его вкусе: слишком тощие, настырные и очень болтливые. Но случались ночи, когда мужчине требовалось, чтобы кто-нибудь погрел ему ноги. Ничего, что они болтливы — какая проблема! Рано или поздно все они замолкают.
А если сегодня вечером не удастся «снять» женщину, он всегда может поболтать с барменом. Картер давно уже сделал одно весьма любопытное наблюдение: в каком бы месте Соединенных Штатов вы ни оказались, везде можно найти маленький уютный бар, а в нем бармена, с которым можно всласть поболтать. Там может не оказаться ни отеля, ни ресторана, ни заслуживающих внимания женщин, но приличный бар будет всегда.
Однако сегодня Картеру нужна была именно женщина. Мысль о том, что через несколько дней он будет трахать Сюзен, возбуждала его, хотя и не возбуждала сама Сюзен. Заниматься с ней любовью никогда не было для Картера очень уж привлекательным делом, так что, возможно, сегодня у него последний в этом году шанс заполучить какую-нибудь горяченькую шлюшку.
Если все пойдет, как он запланировал, то ему придется строго соблюдать все условия до тех пор, пока он не получит свои денежки.
Глава 19
— Не понимаю, каким образом кампания по обработке общественного мнения может хоть что-то изменить, — резко заявил Даррел Хьюбенс. — Единственное, что может дать результаты, — это введение протекционистских тарифов.
Совещание проводилось в офисе Гаррисона Стоуна и было посвящено подготовке к предстоящей поездке в Лос-Анджелес. К счастью, поехать туда не отказался никто, так как в Вашингтоне в эти дни наступало затишье. Члены комитета устало слушали Хьюбенса, и в зале заседаний стояла мертвая тишина. Устами Хьюбенса говорил сам Детройт. А его электорат принадлежал преимущественно к автомобильной промышленности. Но в данном случае были затронуты и другие интересы.
— Это касается не только автомобильной промышленности, — раздраженным тоном продолжил Хьюбенс. — Насколько мне известно, некоторые японские производители компьютеров тоже не прочь выбросить на рынок свою продукцию.
— Неужели вы серьезно полагаете, что сенат и парламент примут протекционистские законы, чтобы защитить нашу промышленность, лишь потому, что мы не способны конкурировать с японцами? — полюбопытствовал Бернард Чапмен. — Мне кажется, это похоже на панику.
— Конгресс должен прислушиваться к мнению народа. Я из Мичигана, и наши люди устали от того, что на них без конца наезжают иностранцы. Правда, республиканцам из Вайоминга вроде вас это, возможно, и безразлично.
— Это не имеет никакого отношения ни к республиканцам, ни к демократам. Это понятно даже такому нью-йоркскому либералу, как я. Возможно даже, иностранцы в этом и не виноваты, Даррел, — сказал Джейсон Уэйнсток.
— Но и рабочий класс тоже не виноват. Я не согласен со всем этим вздором насчет того, что американский рабочий, мол, не способен конкурировать с японским, потому что он слишком вял и безынициативен. У нас самая лучшая рабочая сила в мире!
— Согласен, но, может быть, в этом виноваты не наши рабочие и не японцы? Вполне вероятно, что причину надо искать в чем-то другом, например, в плохой организации управления или в погоне за чрезмерными прибылями, или даже в том, что мы не позаботились вовремя о создании нужного имиджа, как утверждает мисс Тейлор. Почему вы торопитесь взвалить всю вину на импорт?
— Мне это напоминает коммунистическую пропаганду, — мрачно пробормотал Хьюбенс, окинув сидящих напротив собеседников подозрительным взглядом. Хотя Тейлор и не вела совещание, она почувствовала, что ей следует вставить свое слово и изменить опасное направление, которое по милости Хьюбенса принимало обсуждение.
— Не лучше ли предложить какое-то саморегулирование? — спросила она. — Я уверена, что каждой заинтересованной стороне понятно, насколько разрушительными могут оказаться последствия введения тарифов или других торговых барьеров.
Хьюбенс сердито фыркнул.
— Самим вводить ограничения? Кто бы это, находясь в здравом уме, стал сам себя подвергать подобному давлению? Каждый будет думать: «Пусть это сделает другой», — а сам и пальцем не пошевелит. Все они молятся одному Богу — прибыли.
— Мы тоже. Разве это не свойственно духу свободного предпринимательства? — спросил Бернард Чапмен. Но его слова, кажется, только еще пуще раззадорили Хьюбенса.
Круто развернувшись, Хьюбенс впился в Чапмена сверлящим взглядом. Очевидно, ему не понравился его саркастический тон. Но Чапмен не боялся Хьюбенса.
— Извините, что я обращаюсь к вашему высказыванию, мистер Хьюбенс, но если бы Соединенные Штаты приняли закон о введении высоких тарифов, которые столь любезны вашему сердцу, представьте себе, что бы из этого вышло. Это привело бы к экономической изоляции, которая самым разрушительным образом сказалась бы на экономике. Государственный долг и без того очень велик. А если Америка введет высокие тарифы, объем экспорта, на который мы могли бы рассчитывать, еще более сократится и долг возрастет до астрономической цифры. Вам это известно.
Хьюбенс что-то проворчал, скривив губы. Он не скрывал своей неприязни к Чапмену и едва сдерживал гнев. Но ему было явно нечем крыть. Он остался при своем мнении и замолчал, но, как показалось Тейлор, едва ли надолго.
Гаррисону совсем не хотелось поддерживать идею протекционистских тарифов. Хьюбенс же представлял интересы той части американского общества, которая ратовала за их введение и не желала слышать о тех дипломатических и экономических затруднениях, которые оно неизбежно повлечет за собой.
— Не забудьте также о проблеме транснациональных корпораций. Вводя такие тарифы, можно подставить подножку своим же собственным отраслям производства, — вступил в разговор Форман. Обычно этот представитель Нью-Гемпшира был невозмутим и спокоен, но время от времени именно он поднимал самые острые вопросы.
— Транснациональные корпорации используют создавшуюся ситуацию в своих интересах, открывая иностранцам доступ на рынки без всяких ограничений, — резко заявил Хьюбенс. — Как только будет наведен порядок, все они снова слетятся в свои отечественные компании, как мухи на мед.
— Может быть, да, а может, нет, — сказал в ответ Форман. — Не всегда можно предугадать, какие меры и каким образом повлияют на экономику. Иногда возникают последствия, которые предвидеть просто невозможно.
— В таком случае зачем существует наш комитет? Чтобы сидеть здесь, есть шоколадные круассаны и пороть всякую чушь?
— Едва ли это можно назвать чушью, — возразил Гаррисон Стоун, задумчиво глядя на Даррела Хьюбенса.
— На твоем месте я сказал бы то же самое, — парировал Хьюбенс.
В зале снова повисла тяжелая тишина.
— Получили ли вы ответы на вопросы, разосланные избирателям по почте? — тут же спросила Тейлор, пытаясь изменить настроение членов комитета. Вопросник был составлен ее сотрудниками, и каждый член комитета должен был разослать его избирателям в своем округе. Он предназначался для того, чтобы каждый мог узнать мнения своих избирателей.
— Мой офис уже получил ответы, но их еще не успели обработать и не составили сводную таблицу, — заявил Джон Фелтон. — Однако, судя по предварительным данным, мои избиратели, кажется, не против того, чтобы иностранным товарам был предоставлен беспрепятственный доступ на американский рынок. В одних случаях это объясняют ценами, в других — качеством продукции.
— Сможете ли вы в самое ближайшее время подготовить сводную таблицу? — осведомилась Тейлор. — Было бы желательно как можно скорее узнать, что думает население о внедрении иностранных компаний на рынок Соединенных Штатов.
— Никаких проблем, — ответил Фелтон. — Кстати, моим людям очень понравился ваш вопросник.
— Приятно слышать. Спасибо.
— Вопросы не только содержат информацию, но и вселяют уверенность. Очень умело составлен, мисс Тейлор.