Работа была трудная, поскольку оказалась Лидия не на своем месте. Иногда она думала, что страшно ошиблась, и было бы правильнее возглавить факультет журналистики, там хоть на русском языке разговаривают.
На каком языке разговаривали здесь? Да вот на каком:
– Ну что? Йордан ваш скоро покатится колбаской?
Все, кроме Лидии, не понявшей смысла этого предложения, взрываются возмущением.
– Чего это он наш?
– И чего это он покатится?
– В жопе канал, в жопе!
– И хорошо, что в жопе. Я им Дубровку простить не могу.
– И ты туда же?! А свобода слова?
– А это обращайся в «Окна», там свобода слова.
– Ой, у меня в «Окнах», знаете, что было? Мы там историю такую разыгрывали, типа, баба изменяет своему мужу с удавом…
– С кем изменяет?
– С удавом, змеей такой.
– Ой–ха-ха-ха!
– Да подожди. Короче, нашли удава за сто баксов вместе с дрессировщиком, удав спит на столе, баба, там, рассказывает, как он ее удовлетворяет…
– Гадость-то какая! Замолчи!
– Ой–ха-ха-ха!
– Рассказывай!
– И главное все орут, а удав спит, ни хрена не слышит, у него ушей нет.
– Правда, нет ушей?
– Короче, почти все сняли, и тут Нагиев хлоп по столу рукой, типа, ты, мужик, почто жену не удовлетворяешь?! А удав, оказывается, кожей слушает. Ему удар по столу все равно, что тебе по яйцам атомной бомбой. Короче, он взвивается и впивается зубами в зрителя, прямо в морду.
– Ой, ну не ври! У удава нет зубов!
– Да есть у него зубы! Лучше, чем у тебя.
– Ой–ха-ха-ха!
– Короче, сломал удав два зуба, дрессировщик с нас пятьсот грина потребовал на лечение. И зритель покусанный тоже там чего-то грозился. Во-от. А ты говоришь: Вивальди.
– Как можно заниматься такими вещами? Ты журналист, тебе не стыдно?
– Опять про свою свободу слова заладила.
– Иди, раба из себя выдавливай.
– Я прыщи-то не могу выдавить.
Это было ужасно. Серьезные люди, живущие телевидением, умеющие говорить на этом языке, интересующиеся какими-то, возможно, интересными вещами, были ей совершенно неинтересны. С возраставшей тоской она вспоминала тихую и неторопливую жизнь бывшего НИИ, их обычные разговоры о новых помадах и мелких происшествиях в маршрутке, обмены пробниками из журналов, жалобы на невнимательного друга, на растолстевшего мужа – уютный женский треп. Позвякивают ложечки в чашках, кто-то принес шарлотку. А вы знаете, что с грушами еще лучше? А я добавляю орешков сверху. А я кладу яблоки вниз и потом переворачиваю. Это получится французский пирог. Фраза уходит вслед за паром из чашек, потому что никто не был во Франции, можно умничать, сколько угодно. Там она была на особом положении: москвичка, не нуждающаяся в деньгах, любовница главного, выпускница МГУ, королева, короче. А здесь она даже одевается не так: что не так, чувствует, а как так – не понимает. Ну, парни все в джинсах и пиджаках, многие с цветными шарфами на шее (Артем бы вытаращился), а вот девчонки… Она дома попыталась так одеться, крутилась перед зеркалом, потом подумала: к черту. Почему я должна под них подделываться? Чем я хуже? И кто сказал, что нужно интересоваться политикой или, там, следить за модой? А я вот не хочу.
Мать видела, что с ней что-то не так. И хоть была постоянно занята, попыталась поговорить.
– Неужели ты скучаешь по газете? – спросила она.
Лидия пожала плечами, мысленно удивившись материной прозорливости.
– Лидусь, но ведь там было так скучно. Болото какое-то.
– А может, мне это и надо. Чтобы болото. Я, мама, может, лягушка?
– Царевна-лягушка? – уточнила мать, и это уточнение настолько в ее духе, что Лидия рассмеялась.
Мать молчит немного.
Вздыхает.
– Все наладится. У меня тоже времена были – не дай бог.
– Ты рассказывала.
– Сирота… А потом я квартиру в стене нашла, смешно, правда?
– Смешно.
– Я, наверное, единственный в мире человек, который нашел в стене квартиру.
(Эта история особенно восхитила Артема во время их единственного семейного ужина).
– Мамуль, это была кладовка, очевидно, – в тысячный раз говорит Лидия.
– Какая кладовка? Если бы это была кладовка, она была бы на плане БТИ!
– Ну да, точно.
– А как мне было трудно, когда я пошла работать, а тебя в садик не брали? Я тебя сажала в мешки с картошкой, ты там этой картошкой и обедала.
(«За такие фантазии лишают родительских прав» – заметил Артем).
– По-моему, я все-таки ходила в садик, мамуль.
– Да! Все изменилось за один день! Такое чудо, я уж не знаю, как это объяснить.
– Что чудо, мама? Что меня взяли в садик?
Лидии часто кажется, что мать придуривается. Она и теперь внимательно смотрит в ее покрасневшие глаза. Они выглядят уставшими, мать не выспалась. Уколола жалость: пожилой человек. Наверное, ей хочется, чтобы дочь взяла на себя заботу о семье. Она боится, что Лидия уволится, вот и шутит. Отвлекает от грустных мыслей.
И на следующий день Лидия снова сидит в ненавистном офисе. Располагается он на Плющихе и занимает трехэтажный особняк. Это штаб-квартира хозяина. На третьем этаже частные апартаменты. Хозяин там редко появляется, у него домов и квартир столько, что за всю жизнь не объедешь.
Иногда он проходит по коридору – высокий, подтянутый. Одет с иголочки, видать, любит это дело. За ним обязательно бежит новая любовница.
– Смотри, – говорят за соседним столом. – У босса чек выпал, я подобрала. Они вчера пошли к другу на день рождения и, видимо, заезжали в «Крокус», покупали запонки. Видишь? Тридцать пять тысяч евро. Запонки! А?
– Ну-ка, ну-ка… Ни фига себе! Хорошо иметь таких друзей, как наш босс.
– Тридцать пять тысяч евро!
– Ничего удивительного. Он каждой любовнице покупает по квартире. А если учесть, что они у него каждый месяц новые, то можете себе представить…
– А что жена?
– А что жена. Жена в Швейцарии.
– Чем он все-таки занимается? Мне как-то этот проект с доступным жильем доверия не внушает.
– Он финансист.
– Нет, он не финансист. Он торгует трубами.
– Сделал пять миллиардов на торговле трубами?
– Почему пять миллиардов?
– Это его состояние, согласно журналу «Форбс».
– Говорят, этот «Форбс» вечно врет… Они там сами платят, чтобы им пару миллиардов прибавили.
– Три миллиарда – тоже неплохо.
– Почему три миллиарда? Сказали же, пять.
– Ты дура, что ли?
Разговор захватывает и других сотрудников. Лидия же молчит. Лидии видно с ее места, что хозяин зашел в соседний кабинет и быстро подписывает бумаги, принесенные секретарем. Хозяин – единственный здесь, кто ей симпатичен. Он энергичный и все делает на бегу. Его миллиарды заслуженные. Он успевает за день столько, что десять человек не успеют. Он даже любовниц успевает ублажать, а ведь ему пятьдесят лет. Артему сорока не было, а он уже не мог. Или врал, что не мог? Наверное, врал, чтобы сказать потом: «Мы просто дружим».
Эти мысли наводят тоску, и она возвращается к хозяину.
Ведь это надо иметь силы, чтобы так одеваться, чтобы выбирать себе одежду, не лениться ее выбирать. Чтобы пристрастно питаться – не чем попало, а лучшим. И летать по миру. И еще успевать заниматься этим дурацким проектом. Проект не требует от хозяина особого времени, но хоть какого-то времени он требует: вон он уже пять минут только бумаги подписывает. И ему этого времени не жалко.
Все ему любопытно. Он и сейчас подписывает бумаги, а сам вслушивается в то, что говорят в соседней комнате. Вряд ли его волнует, что о нем думает всякая мелюзга – ему просто все интересно.
Он даже улыбается, слушая их версии, а перо в его руке летает так, что золотые искры скачут по кабинету.
– А вы знаете, что еще три года назад он был никем?
– Неправда. Он кагэбэшник, и в девяностые годы он курировал экспорт оружия.
– Неправда. Еще три года назад он был владельцем овощной палатки.
Комната замирает на несколько секунд и взрывается хохотом.
– Палатки!
– Я вам клянусь!
Лидия наслаждается зрелищем. Хозяин в кабинете даже подписывать стал медленнее – ему нравится про палатку. Какой молодец! Он находит удовольствие даже в самых мелких вещах. Он выпивает жизнь до капли, он любит жить. Это редкость для русского…
– Я вам говорю: три года назад он был полным неудачником. А потом все изменилось, как по волшебству.
– И что же произошло?
– Ну, не знаю… Провернул что-нибудь.
– Ты думаешь, что говоришь? В наше время невозможно заработать три миллиарда.
– Почему три-то? Пять.
– Да отстань ты, какая разница! Тебе что три, что пять, что сто тысяч. Ты их в руках-то держала?
– Между прочим, держала.
– Три миллиарда?
– Сто тысяч.
– В начале девяностых можно было, а три года назад нет. Только если ты на самой вершине власти. А он, наоборот, в оппозиции.
– Да ладно! В оппозиции. Все они в оппозиции…
– Нет, ну как это можно – за три года стать миллиардером? Заработать пять миллиардов!
– Сейчас они опять начнут спорить: три или пять. И вот так мы работаем. И еще удивляемся, что у нас зарплата маленькая. По-моему, мы все дармоеды.
– О да. Мы объедаем несчастного хозяина трех миллиардов. Не вернуть ли нам зарплаты? А то ему, поди, на запонки перестанет хватать.
(скривился… неприятно, что про запонки узнали… или в ухе с бодуна стрельнуло)
– И все-таки как можно так быстро подняться?
– Я вам говорю: экспорт оружия.
– Только на наркотиках.
– Ха-ха-ха! Вот в «Форбсе» удивились бы!
Комната веселится. И Лидию захватывает общее веселье.
– Это теория выигрыша! – восклицает она. – Есть такие лекции, на которых этому учат. Наверное, он их прослушал!
Теперь ей хочется поделиться историей о Галине, она теперь видит, что история о Галине была особенной, потому что да, бывают удивительные биографии, таящие чудеса. Но ее слова никому не интересны – вот так она и живет последний год.