Лидия замолкает.
У нее не получается с сослуживцами. Молодые. Что им интересно? Лидия не понимает.
– Я вчера с Митрофановым бухал в «Национале». И он мне такое сказал. Такое сказал!
– Что тебе сказал Митрофанов?
– Что не ЮКОС поглотит Сибнефть, а Сибнефть поглотит ЮКОС!
– ЛДПРовские парадоксы.
– А если Ходора разводят?
– Тебе надо в «Стрингере» работать.
– Я Калашникова ненавижу. Тем более что его настоящее имя Вова Кучеренко. Мне с ним работать западло.
– Если Ходора разводят, то и наш пролетит. Он ему трубы продает.
– Да бросьте! Ходора свалить невозможно. Он сам, кого хочешь, разведет.
– И полковника?
– А его в первую очередь.
Она вздыхает и начинает набирать на компьютере:
«Проект предполагает участие семей крестьян Калужской области. Администрация области…»
– Вас как зовут? – слышит она за спиной, и тут же горячая тяжелая рука опускается ей на плечо.
Она еще не повернула головы, она видит только своих сослуживцев – они все молчат, приоткрыв рты.
– Меня зовут Лидия, – говорит она и поворачивает голову.
Лицо хозяина очень близко от ее глаз. Оно и вблизи красивое. Оно загорелое, гладко выбритое, оно поблескивает стеклами очков. Очки почти не заметны, заметна только их стоимость – она огромная. Как это заметно? Черт его знает.
– Лидия, я бы хотел с вами поговорить, – произносит хозяин.
Какую-то сумасшедшую секунду ей кажется, что он растерян.
12
На последних месяцах беременности Верке пришлось развестись с Иваном Переверзиным.
Этому событию предшествовал очень серьезный разговор.
Верка и Иван сидели на кухне, спины прямые, глаза суровые у обоих. В уголке на табуретке притулился Митя.
– Я тебе по-человечески помог, но прошло уже три года, – Иван был трезвый во время разговора и почему-то в костюме. – Тебе положена комната в общежитии, там дают прописку. Я ездил в техникум, узнавал: тебя распределят в Москву. У тебя очень хорошая биография, ты сирота, отличница, такие специалисты нужны…
«Ездил в техникум, – моргнула Верка. – Ну и ну». Для Ивана это был небывалый поступок.
– Ты уже прочно закрепилась в Москве, а у меня своя жизнь. И потом ты говорила: на месяц, а прошло три года.
– И потом, Вера, ты беременна, – влез Митя, тоже по такому случаю трезвый и в костюме. – Ты выставляешь Ивана в смешном свете. Он же не отец ребенка. Пусть на тебе женится отец ребенка. Уже по-настоящему.
«Ха-ха» – мысленно сказала она.
Ее роман с блондином Мишей насчитывал полтора года, но женитьбой там не пахло. Хитрый попался хлопец и увертливый. Жил со своей мамашей-москвичкой, ни о какой женитьбе и думать не хотел. А зачем? Мамаша с него пылинки сдувала. Утром готовила картошку с котлетами, на обед давала с собой жаркое в горшочке, а на ужин обязательно супчик, макароны и куриная ножка с салатом из тертой морковочки. Вечером, пока Миша занимался, мамаша стирала Мишины носочки и трусики, чтобы он утром был свеженьким. Мамаша таким образом была в курсе любовных дел сына – от Верки ей иногда передавались на трусиках приветы, но обратных приветов Верка никогда не получала. Ее ни разу не позвали в этом дом на супчик или хотя бы на чай, мамаша в этом смысле была кремень.
«Гуляй, родной, – говорила она, когда стригла сыночку височки или терла ему спинку в ванной. – Твоя невеста пока занята. Твоей невесте надо еще закончить университет и начать работать. Ты не можешь ее отвлекать».
Невеста, разумеется, была вымышленная, но мамаша представляла ее в подробностях. Подобно герою Борхеса она вызывала ее образ перед сном, прокручивала детали биографии, кое-что иногда подправляла. Материализация объекта проходила в течение десяти лет, и девушка-невестка за это время сильно изменилась: из брюнетки стала шатенкой, из учительницы иностранных языков превратилась в пианистку, она значительно уменьшилась в росте, похудела, помолодела, потеряла родную маму и сильно истосковалась по женской заботе.
Папаша невестки тоже был чудной. Вначале работал дипломатом, потом резко перевелся в летчики, отлетал два года на истребителе и решил стать кардиохирургом. Уже на следующий год блестяще оперировал. Очень талантливый, хотя и непоседа.
Единственное, что роднило Верку с девушкой-мечтой – это сиротство. Но мамаше этого сходства было мало: она мечтала излить свою заботу на девочку-сироту, но только не на такую, как Верка. Верка так и не поняла, видела ли ее мамаша, знала ли о ней хоть что-то. Почему, например, ни разу не пригласила на чай? Потому что не догадывалась о Веркином существовании или потому что презирала с Мишиных слов? Верка и не спрашивала об этом. У нее было счастливое качество: смиряться с тем, чего нельзя изменить. То, что нежелание Миши ввести ее в дом изменить нельзя, она поняла сразу.
В общем-то, все было честно. Она была замужем и именно поэтому он стал с ней спать – он спал только с замужними. Кроме того, Верка выбрала его за экстерьер, а его экстерьер полностью выплескивался в нее во время торопливых соитий в перловском лесу. Была там у них своя полянка, сильно примятая за полтора года свиданий. Лежал на полянке старый матрац и его не украли за эти полтора года. Укромное местечко, никто не тревожит, лишь шумят вдалеке электрички, гудит идущий без остановок двухчасовой скорый, да иногда шуршит в кустах крадущийся к станции Павел Штальман.
Верка забеременела не сразу – помешало воспаление придатков, полученное от любви на открытом воздухе. Прошло полтора года, прежде чем она остановилась на тропинке в техникум от внезапно нахлынувшей тошноты.
Верка постояла, переводя дыхание, но тошнота не унималась. Мохнатыми обручами она сдавливала Веркино горло. Просачивалась испариной на лбу.
Бешено колотилось сердце.
– Неужели оно? – успела подумать Верка, тошнота подтвердила: «Оно» – и тут же рванула наружу.
Верка успела сбежать с тропинки под удивленными взглядами бредущих от станции студентов. Ветки хлестали ей лицо, в ушах звенело. В каком-то умопомрачении она добежала до своей полянки и секунду спустя облевала ее мощнейшей волной чего-то зеленого, яркого, пахнущего свежими огурцами.
Потом Верка долго стояла, прижавшись лбом к стволу березы. Лоб был ледяным, руки дрожали.
В тот день Миша был настроен игриво. Пощипывал за талию, подмигивал на лекции.
– Пойдем после занятий на полянку? – прошептал на ушко, и если раньше от этих слов ей ударяло между ног жаром, то теперь в основание языка ударила зеленая мохнатая волна.
Верка еле успела добежать до туалета.
С этого дня она и думать не могла о полянке. Само это слово вызывало у нее неудержимую рвоту зеленого цвета. О любви пришлось забыть.
Тогда Миша ничего не заподозрил. Не смутили его и последующие отказы: он обычно имел еще пару запасных любовниц. Так продолжалось месяца четыре. Наконец, тошнота прошла.
Зато вырос живот. И Миша его после каникул увидел.
Он постоял с минуту, внимательно глядя на раздувшуюся Верку, словно ожидая, не сдуется ли. Она не сдулась, и он твердо сказал:
– Это не мой!
Верка другого и не ожидала.
Мише в тот год исполнилось двадцать пять, он покрепчал, раздался в плечах и бицепсах – это ему шло, он стал очень красивым мужчиной. Крупный такой, широкоплечий блондин. Чистоплотный. А Верку беременность обезобразила так, что ее после каникул не узнавали преподаватели. Она прибавила двадцать килограммов, волосы покрылись несмываемым салом, морда раздулась, как у жабы, и пошла пятнами. Иногда она даже смеялась над такой дурацкой ситуацией: семя красивого мужчины попало в красивую женщину и сделало эту женщину уродливой.
«Говорят, если ребенок пьет красоту матери, то будет мальчик и будет очень красивым» – думала она.
Это ее утешало, когда она видела очередной Мишин роман. Тот не церемонился и, вообще, словно с цепи сорвался. Не было ни одной замужней лимитчицы, которую он пропустил. И всех водил на полянку, так что их с Веркой матрац пришел в полную негодность. Тогда Миша стал валить девушек прямо на землю и всегда при этом был сверху.
Интересно, что следующим летом Миша привел на полянку свою очередную любовницу, и были они оба в большой страсти, и даже рухнули, сцепившись, на землю, но бедная любовница не получила от любви никакого удовольствия, потому что спину ей измучили довольно крупные камни, ломающиеся к тому же со странным хлюпаньем. А когда они встали, оказалось, что полянка заросла маленькими колючими огурцами, их плети оставили в спине любовницы ощутимые занозы, а мякоть заляпала ее белое платье. И любовница долго потом орала на Мишу, что, мол, трудно найти более весомое доказательство, какой Миша идиот и неудачник, если он привел ее на поляну, которая является единственной поляной диких огурцов не только в Подмосковье, но и в мире! И что тот, кто живет с мамашей и позволяет ей стирать свои засранные трусы, тот, конечно, полный мудак, а мамаша его – извращенка и старая сука!
Ох, это было жестоко… И по отношению к мамаше, которая в тот самый момент мучилась от очередного ишемического приступа, продолжая мечтать о свате-кардиохирурге, и по отношению к Мише, который провел на полянке полтора года, но никогда не видел на ней ни одного огурца. Следует сказать, что воспоминание о диких огурцах в перловском лесу навсегда осталось самым удивительным воспоминанием Мишиной жизни…
Итак, ребенок в животе был, а отца не было. Юридическим отцом оставался Иван Переверзин, и, поразмышляв немного, Верка сочла его претензию обоснованной.
– Давай разведемся, – спокойно согласилась она.
Митя еле слышно выдохнул, а Переверзин метнул в сторону друга мимолетный торжествующий взгляд. Накануне у них вышел спор на эту тему. Физик Митя стоял на порочной природе человека, а Иван был за добро, которое нужно растить на добре.
– На добре ничего не растят! – ехидничал Митя. – Растят на навозе! На говне!
И вот пожалуйста – материализм посрамлен. Верка упираться не стала: все справедливо, пошли разводиться.