Можно встретить одного почти родного мужчину, можно найти одного почти близкого писателя. Или с матерью будет почти любовь, или с сыном.
Это «почти» может быть только с одним человеком за всю жизнь.
И то – если повезет
Лидия не верит, что еще кого-то полюбит. Да ей и не хочется.
Путь пройден.
Секретарша говорит: «Да-да, он вызывал».
И Лидия заходит в кабинет главного редактора.
Это пожилой мужчина. Он невысокий, полноватый, очень уютный. Он всегда в красной вязаной жилетке – кажется, это либеральная традиция? Он много курит и находится в пятом, что ли, разводе. Он явно симпатизирует Лидии с самого первого дня, она ему даже чем-то интересна – чем?
Главный подмигивает Лидии и показывает ей взглядом на стул. Он говорит по телефону, но уже заканчивает разговор.
– Как дела? – наконец кладет трубку и, не дождавшись ответа, продолжает: – У меня к тебе интересное задание…
Закуривает.
– Наши хозяева… Ну, ты, наверное, догадываешься, их чекистские уши отовсюду торчат…
Главный неодобрительно качает головой: он начинал здесь еще при либералах, а остался из-за денег. Чекисты платят лучше.
– Так вот, они хотят, чтобы ты написала об одном жулике, который торгует удачей. Там история – очуметь. Ты не поверишь.
Трудно поверить в другое: в то, что она сразу понимает, о чем речь. Из-за этого «ты не поверишь». Если возникает «ты не поверишь», для Лидии это может означать только одно. Их первая встреча произошла семь лет назад, но ни Лидия, ни теория выигрыша не изменились друг для друга. Им не нужно время для узнавания. Такая уж у Лидии судьба. Потому-то она и не рыпается, в отличие от матери. Теперь она знает, что человек неподвижен, что бы он ни думал о своей способности двигаться, и судьба сама придет к нему, как смерть к садовнику.
– Теория выигрыша? – Она решает блеснуть сообразительностью.
Главный отваливает челюсть.
– Ты откуда знаешь?
– Догадалась.
– Не ври! Кто проболтался?!
– Никто не проболтался, Виктор Сергеевич. Я давно знаю про эту теорию, она меня преследует.
– Как она может преследовать, если она секретная?!
Лидия разводит руками.
– Вечно ко мне пристают, чтобы я прослушала эти лекции.
– Вечно? Это сколько раз?
Главный знает, что журналисты преувеличивают.
– Ну, два раза уже. Но для секретной теории многовато.
– Для секретной теории многовато, – соглашается главный. – И давно ты о ней узнала?
– Семь лет назад.
– Пыталась что-то выяснить?
– Трудно.
– Вот то-то и оно! – вздыхает он. – Но как-то надо… Тебе о ней кто рассказывал? Солидные хоть люди?
Она называет фамилию миллиардера.
– Боже мой! Кругом сектанты.
– А что вы знаете об авторе теории? – спрашивает она.
– Чекисты сказали: мужик какой-то.
– Они знают, кто это?
– Они-то?.. А ты как думаешь?
– Старый? Молодой?
– Хрен его знает. Чекисты, впрочем, знают. Я возьму информацию, если согласишься… Слушай, интересно, они знали, что ты о ней знаешь?
Главный тревожно задумывается.
– А что им нужно, Виктор Сергеевич?
– Они хотят, чтобы ты тиснула разоблачительную статью. Написала так, будто прослушала эти лекции, но никакого результата нет. То есть за здорово живешь отдала кровные сто двадцать тысяч долларов. В общем, намек, что секта… Там, короче, обращение было из-за рубежа. Просят помочь.
– Кто просит?
– Ну эти… Американцы или еще кто.
– Американцы?
– Лида, не стоит в это лезть. Тиснем статью, от нас отвяжутся. Просто напишешь, что прослушала лекции, и вот уже год ждешь, а ничего в твоей жизни не меняется. Тебе обещали миллионы долларов, там, яхту, мужа, а ты как жила, так и живешь. И что, мол, у всех остальных то же самое, только люди боятся рассказать правду. Их, типа, запугали. Тебе дадут кое-какую информацию, чтобы все это выглядело убедительно.
– А почему меня выбрали? – спрашивает Лидия. – Я что – такая жалкая?
Он изображает возмущение и одновременно прячет взгляд: где там пепельница?
– Слушай, не надо! Ты недавно у нас работаешь, это во-первых. Нужно, чтобы был новый сотрудник. Кроме того, у тебя хороший стиль. Еще, если честно, – крохотная пауза, – ты не замужем в тридцать семь лет. А у нас все бабы, как назло, замужние и с детьми. Если ты надавишь на этот аспект, тебе будут только благодарны. Потому что трудно поверить, что люди отдают сто двадцать тысяч долларов, даже и за мечту о яхте. А вот муж, дети – это убедительно… Так что напиши эту статью, хорошо? Только вот что… Раз уж тебе что-то рассказывали… Что хоть за теория? Я порылся в Интернете, ни хрена не нашел.
– Раньше там была одна статья. У меня где-то записана фамилия автора. Но больше я ничего не нашла. Там ведь интересная история: если ты и правда был на лекциях, ты не имеешь права ничего рассказывать. Иначе ты умрешь.
Он смотрит на нее, приоткрыв рот.
– И это срабатывает?
– Как видите.
– Ну, жулики пошли! Вообще ничего не стесняются!
– Пипл хавает.
– Это точно… А что он конкретно обещает? Ну, этот, автор?
– Что за один день все изменится. И вы получите абсолютно все, что хотите.
– Ну и ну, – вздыхает он. – Были бы лишние сто тысяч, я бы попробовал. А ты?
– Я не знаю.
– Да ладно врать. Любой бы попробовал. И что там – лекции?
– Семь лекций. Вроде связанные с физикой. Так написал автор статьи.
– Обязательно найди его, – приказывает главный. – А я тебе от чекистов соберу информацию.
18
Работа директора магазина полностью захватила Верку. Сначала это было как прыжок с обрыва: сплошной ужас и остановка сердца. Верка панически боялась не справиться и первые месяцы бегала как ошпаренная, суетилась не по делу. Потом, когда пришло умение, появился настоящий интерес.
Возможно, нынешним директорам магазинов и не понять, насколько остросюжетной жизнью жили их коллеги в семидесятые годы. Это сейчас все коммерсанты да менеджеры, тогда это были чиновники, партийные деятели, криминальные авторитеты, разведчики, охотники в одном лице. Ходили по острию – канатоходцы-циркачи. Да и разве не заклинатели змей? Это какую выдержку надо было иметь, чтобы не поддаться искушениям времен дефицита и остаться при этом оборотливым и предприимчивым? Это ведь преподавателям марксизма-ленинизма можно было играть в игры романтизма, не боясь за свое кресло. От работников торговли требовалась куда большая тонкость. Да – идейные, да – честные, да – партийные, но только чтобы эти качества были обернуты еле заметным облачком уступчивости. И чтобы еле заметным, но при этом – заметным. И чтобы обещало это облачко освежающие дожди компромиссов. Но чтобы дальше – ни-ни!
Впрочем, все эти тайны мадридского двора были знамением эпохи. Все тогда умели быть и честными-идейными, и иронизирующими над своей честностью-идейностью. Разумеется, на полюсах располагались диссиденты и упертые коммунисты, но вот в центре, в массе… Двойственно все было, словно нарождающаяся эпоха продажности наползала на истончившуюся эпоху идейности, и в этой двойной полосе все стало двухцветным и, благодаря двухцветности, даже чудесным. Покойный Павел Штальман много думал об этом странном неопределяемом времени и додумался в итоге до того, что все времена существуют всегда, что они не наступают, а лежат на земле, иногда внахлест, и чтобы понять, что нас ожидает в ближайшее время, надо внимательно посмотреть под ноги. Это мы идем по временам, а не времена по нам (в этом месте размышлений Павел заметил рифму, но одернул себя от глупого желания написать стихотворение: такие желания отзывались саднящей болью). Да, времена лежат на земле с начала времен, думал он. Их приметы валяются, как обычный уличный мусор. Жестокие камушки начали попадаться? Грядет эпоха жестокости. Посыпался песок перемен? Все рухнет в тартарары.
Ну, у Павла Штальмана в семидесятые годы было много времени для раздумий: честно говоря, в районо он целыми днями валял дурака, а на адюльтеры, бывшие для его интеллигентных современников спасением от милой скуки, не решался. Почти уже не помнил, почему не решался, точнее, если напрягался – вспоминал. Потому что с этими любовными отношениями можно так влипнуть… Вот, кажется, почему… И Павел зевал, открывая очередную папку.
У Верки свободного времени не было вовсе. Она совершенно правильно восприняла невиданную щедрость Мокеевой как единственный шанс в жизни. И не была намерена этот шанс упускать.
Скоро в Мосторге стали поговаривать о мокеевской мудрости. Девчонку-то какую заметила, а? Золото, а не девчонка. И скромная, и правильная, и учится на вечернем, и в партию готовится, и на всякие… ну, назовем это сложности времени, отзывается с чисто восточной понятливостью.
– Все-таки у них на Востоке понимают в торговле, – говорили иные, имевшие с Веркой дела. – У них с рождения такое воспитание. Все делается по дружбе. Ты мне сделал, я тебе сделал. Тебе хорошо, мне хорошо. А если какое вознаграждение, так это же потому, что ты старался. Это и не вознаграждение, это уважение.
– Вот у меня мать, – рассказывал мокеевский заместитель. – В молодости работала в Ташкенте воспитательницей детского садика. Так что вы думаете? На каждый праздник – хрустальная ваза, набор мельхиоровых ложек, сервиз какой-нибудь хороший. Фарфоровый. Когда увольнялась, подарили ковер. Три на четыре. Переехала она во Владимир – и что вы думаете? Десять лет уже работает в детском садике и хоть бы один подарок. Родители считают, что ей государство платит. Она все за свою зарплату должна делать. А зарплата, между прочим, сто двадцать рублей. Вот и повертись. А намекни им, что надо ее отблагодарить? Что тут начнется! Сразу письмо куда-нибудь настрочат. Вот и скажите, есть у нее стимул их детям сопливые носы вытирать? А? Нет, на Востоке в этом понимают. Вот у меня тетка работала в Ташкенте гинекологом…
Такой практически бесконечной восточной саги Верка была удостоена уже на третий месяц работы, это лишний раз доказывает, что она крепко вцепилась в расписной хвост своего шанса. И вот что интересно: ходили по Мосторгу и другие разговоры, опять же для Мокеевой лест