– Ну… Это ведь был не характерный для него поступок.
– Если бы я знал, что за это платят сто двадцать тысяч долларов, я бы спросил. Но я думал, что это вообще бесплатно. Думал, он просто так интересуется. Или для статьи материал собирает.
– Мне девушка на телефоне сказала, что Михаил считал возможной… Ну, свою смерть.
– А вы свою смерть считаете невозможной?
– Я имею в виду смерть после опубликования статьи.
Он смотрит на Лидию, прищурившись.
– Это как? – спрашивает он. – Его должны были убить авторы фильма «Тайна воды»?
– Я не знаю. Но про теорию выигрыша ходят слухи, что любой, кто хоть слово скажет о содержании лекций, плохо кончит.
– Вы думаете, он рассказал кому-то?
– Ну… – Она немного растеряна. – Да. В статье рассказал.
– Что же он там рассказал?
Ей вдруг кажется, что он играет с ней в игру. И его монолог о дьяволе – это показательное выступление, направленное на то, чтобы Лидия поняла раз и навсегда: он не верит ни во что такое.
И нечего расспрашивать.
– Он рассказал, – говорит она. – По крайней мере, одну вещь.
– Какую?
– Вы помните статью?
– В общих чертах.
– Вы помните, что там написано о теории выигрыша?
– К сожалению, нет.
– Вообще? – изумляется она.
– Абсолютно.
Лидии это кажется невероятным. Виктор Сергеевич вчера звонил, договаривался о встрече, он объяснил, о чем пойдет речь, сказал, какая статья его интересует. Виктор Сергеевич сказал: «Нас интересуют все подробности об этой статье. Помоги, пожалуйста». И он ее даже не просмотрел? Как же он собирался помочь?
Ей становится тревожно. Может, он все-таки читал статью, но о теории выигрыша не хочет сказать ни слова?
– Значит, Михаил умер от болезни почек? – спрашивает она.
– Да.
– А к вам не обращались авторы фильма «Тайна воды»? Вряд ли им понравилась статья.
– Они написали опровержение и грозились подать в суд.
– А автор теории выигрыша? – после паузы спрашивает Лидия.
Ей кажется, что Александров еле заметно улыбается.
– Обращался ли он? Нет, он не обращался. Наверное, он не обиделся.
– В статье было написано, что он физик.
Александров молчит.
Потом вздыхает.
– У меня встреча в мэрии, – говорит он. – Кстати, органы безопасности любят мистику. В фашистской Германии – так они ее обожали. У них и астрологи были, и маги… Ошибка думать, что в органах безопасности работают только реалисты… Мда… Это я вам к слову сказал.
Он встает, Лидия вдруг раздражается от его менторского тона.
– К какому слову? – спрашивает она.
– К такому, – сердито говорит он. – Чтобы вы не думали, что заказ сделан реалистами. Я понятно объяснил?
Она молчит, размышляет несколько секунд.
– А что? – говорит, наконец. – Это какой-то новый оборот.
– Это не единственный оборот, который может быть, – строго добавляет он. – Откуда вы вообще знаете, какой цели служите?
Видимо, он зациклен на том, кто кому служит…
Они выходят из кабинета, окутанные облаками дыма. Секретарша привычно закрывает лицо платком.
20
Начало карьеры Анатолия Борисовича можно считать поистине чудесным. Сто тридцать тысяч рублей наличными и еще золотые кольца на шестьдесят тысяч он нашел завернутыми в газетные пакеты, перетянутые обычной бельевой веревкой, между рамами окна в своем подъезде, на лестничной площадке у мусоропровода между вторым и третьим этажами обычного жилого дома в Калинине.
Невероятная находка, равная его тогдашней зарплате за двадцать лет, была хоть и невероятной, но маленькой веточкой одного удивительного дерева, о котором следует рассказать – хотя бы для того, чтобы никто и никогда не делал выводов относительно времен, в которых не жил и воздух которых лично не втягивал ноздрями.
Корни этого дерева завязались в Великую Отечественную войну – в сорок втором. Москву уже отвоевали, но победой не пахло, и время можно было назвать смутным. Именно тогда на фронте появилось некое управление военно-строительных работ. Фактически, это была прекрасно оснащенная и многочисленная воинская часть. Взялась она из воздуха, то есть буквально возникла где-то в районе Сталинграда и оттуда начала свое победоносное шествие. Двигалась часть вслед за остальными войсками, но не строила и уж тем более не воевала, а грабила освобождающиеся территории. Дошла в итоге до Берлина. Следствие потом выяснило, что была она сформирована из дезертиров, уголовников и родственников командира, вошедшего в историю самых громких преступлений Советского Союза под именем «полковник Павленко».
Это был липовый полковник. С фронта он дезертировал в самом начале войны капитаном, и что интересно, совсем не походил ни на полковника, ни на хитроумного афериста. Был он человек необразованный, глупый и наглый. В строительных вопросах разбирался мало. Для инженерных и прочих переговоров держал при себе липового директора, явно нанятого для того, чтобы пойти, если что, под пулю. Вот этот бедолага, образованный и в шляпе, договаривался с комендантами да генералами, подставлялся под расстрельную статью, пока Павленко напивался трофейным вином.
Впоследствии сотрудники разнообразных правоохранительных органов выяснили почти все о деятельности Павленко и его лжечасти, но одного все-таки не выяснили: как такая афера стала возможной. Официальная версия гласила, что Павленко, пользуясь «ротозейством и беспечностью командиров отдельных частей», награбил совершенно невероятное количество имущества, затем подкупил комендантов завоеванных немецких городов и добился выделения тридцати отдельных вагонов, после чего вывез награбленное на родину, разделил его между бойцами, снабдил их подложными документами и отпустил на все четыре стороны.
На этом история не закончилась.
Погуляв с годик после окончания войны, Павленко, видимо, заскучал. Поразительная легкость, с которой он наворовал золотые горы, теперь не давала ему покоя. То ли жадный был человек, то ли просто жулик от бога, и без афер ему было скучно. Заскучав, он не стал выдумывать велосипед: у него еще оставались печати и бланки военно-строительной части.
Тем временем к нему вернулись все его бывшие бойцы, которых тоже, наверное, навсегда соблазнила минута, когда никем в дороге не вскрытые вагоны, набитые коврами, золотом, картинами, фарфором, старинными гобеленами, резной мебелью, нежной или грубой, взятой из мрачных, посаженных на верхушки скал замков и сливочных баварских особняков; когда все эти вагоны, тихо бренчащие кленовыми роялями, гудящие бронзовыми лампами, позванивающие столовым серебром или тяжелыми бокалами из цветного хрусталя, когда все это: меховое, панбархатное, крепдешиновое, блестящее, тусклое, хрупкое и непробиваемо-крепкое – ну, просто, как Европа, из которой оно прибыло – когда оно открылось в проеме дверей и стало понятно, что самая наглая афера в истории самой жестокой диктатуры получилась, вот тогда они, видимо, и стали настоящими разбойниками с большой дороги. Не то чтобы с глузду съехали, а просто отрезали себе пути к отступлению, сделали отступление морально невозможным. Ну как, скажем, Марина Мнишек не свернула с тушинской дороги, прекрасно зная, что в Тушине ее ждет не царь, а вор.
В общем, дорожно-строительное управление снова материализовалось из воздуха – теперь уже в районе Калинина. И даже фронтовой дружок полковника нарисовался, чтобы снова возглавить это липовое предприятие и прикрыть собой командира.
Чем зарабатывали они в мирное время? Да чем угодно, ничем не брезговали: впрочем, и дороги строили. Это уже не очень важно, поражает не столько их способность зарабатывать, сколько наглость, с которой они это делали. Территорию воинской части они строго охраняли, и несколько попыток проверить ее сорвались: проверявших попросту не пустила охрана. При Сталине, напомним на минуточку. Потом они создали свою контрразведку, и проверки пресекали на корню. Нет, они не были осторожными. Они даже хотели общественного признания, и по фиктивным представлениям все двести тридцать бойцов части получили правительственные награды как герои войны.
То, как их разоблачили, тоже характерно. Один из сподвижников Павленко должен был отвезти на самолете полтора миллиона рублей. Человек он был пресыщенный, наглый, немного уже сумасшедший от безнаказанности. Напился в зюзю и прямо у трапа свалился на чемодан. Тот развалился, и полтора миллиона рублей – деньги, на которые в те времена можно было построить фабрику – разлетелись по летному полю.
А пьяный боец лежал на спине, смотрел в денежное небо и орал военные песни.
Не встретив курьера в аэропорту, Павленко почувствовал неладное. Очевидцы событий, а их было много допрошено в те дни, показали, что он метался по Калинину, истерил, как последний трус, и даже, якобы, помчался на дом к своему липовому директору за утешениями, хотя это он должен был утешать директора, ведь сидеть-то предстояло последнему. Впрочем, они оба к вечеру скрылись в неизвестном направлении, да так, что обнаружили Павленко только через несколько лет.
То есть пока его объявляли во всесоюзный розыск, он безо всяких проблем осел в Кишиневе.
И там начал все заново.
Военная и калининская аферы были впоследствии оценены в десять миллионов. Кишиневская оказалась масштабнее – тридцать восемь миллионов – но зато она кончилась быстрее. Через два года Павленко был арестован – из-за сущей ерунды, липовых облигаций. Еще через несколько лет его расстреляли.
Дело обросло тоннами бумаг, ниточки вели в разные стороны, так что из них уже соткался гигантский ковер немыслимой для сталинских времен раскраски. И вот тут-то, на пятый год следствия, обнаружилась одна забавная вещь.
Павленко уже лежал в могиле, все его подельники сидели на Колыме. Посадили также большое количество должностных лиц, а двух генералов разжаловали. И только липовый директор – тот, кто должен был сесть первым – исчез, словно сквозь землю провалился.