По путевке с ней отдыхала Лидия – взрослая уже барышня, густо обсыпанная прыщами и всем в тот год недовольная. На лице постоянно кислое выражение – в папашу, что ли? На какую достопримечательность ей ни покажешь, зубом цыкает. А когда Верка пустилась в воспоминания, так вообще вышла ссора.
– В Дагестан, говорит, съезди! – прыснула Верка. – А чего туда ехать, там дикари. Мне второй женой предлагали стать. Ой, умора! Ты можешь себе такое представить?
Она это часто говорила, и дочь обычно вежливо улыбалась.
– А ты кто вообще-то? – вдруг спросила сейчас.
– В смысле?
– Ну, Семену ты кто?
– Он же женат, ты знаешь. И он не может развестись, его тесть в порошок сотрет.
– Ну и что?
– Что – что?
– Какая разница, по каким причинам? Ты ему кто?
– Как это – какая разница? – изумилась Верка. – Да большая разница. Не могу я требовать от человека, чтобы он….
– Вот и мусульманки не могут требовать, – перебила Лидия. – Не могут они требовать, чтобы мужчина ушел от старой жены. Поэтому становятся вторыми женами и третьими.
Это была их первая размолвка, и последствия размолвки оказались странными: Верка стала обижаться на Семена за то, что дочь стесняется ее двусмысленного положения, а Лидия, наоборот, воспылала к Семену теплыми чувствами, зато на мать разозлилась. За эту ее особенность не видеть в упор то, что нежелательно, за волшебные трактовки событий, за сказки про красивого Лидиного отца: «Ой, какой был красавец, все девчонки в техникуме умирали!». Это тоже было враньем, потому что у красивого отца была бы красивая дочь.
Тем временем началась перестройка. И о Верке, тихо работающей в окраинном магазинчике, вспомнили. Это мокеевский папаша – генерал – написал Горбачеву письмо поддержки, что, мол, новое мышление и все такое, и его отблагодарили, вытащили на парад, отряхнув с мундира пыль склепа, в котором он уже одной ногой стоял. Горбачев пожал ему руку и сказал, что не каждый молодой так молодо мыслит. И что побольше бы таких ветеранов.
Дошла царская милость и до Мокеевой: Горбачев доброжелательно относился к андроповским чисткам, а Мокеева как раз их и пересидела на пенсии, оказалась незапятнанной. Карамельный поток милости полз себе и полз сверху вниз – не быстро – да и дополз до Верки. И назначили ее буквально за один день заведующей крупнейшей овощной базой Москвы. Должность, прямо скажем, огромная и в смысле почета и по возможностям.
Семен не узнал о ее взлете. В тот прекрасный день, когда ее утверждали, он имел интимную встречу с молоденькой студенткой педагогического. В конце встречи Семен почувствовал себя плохо. Еле дополз до дома, там слег. Было у него опасение, что настигнет отцовский недуг и придется оглохнуть или ослепнуть. Но ничего такого не произошло. Его просто мутило, болела голова, да немного расплывалось перед глазами.
Третья жена – медицинский работник – на следующий день устроила ему полное медицинское обследование, которое выявило только неважные показатели крови. За деньги добились снимков мозга.
Опухоль оказалась неоперабельной. Онколог предположил, что злокачественная наросла на месте доброкачественной, довольно большой и старой.
– Она вам не мешала? – спросил больного.
– Я никогда не видел снов, – прошептал Семен.
Вечером в больнице он увидел первый в жизни сон. Будто они с Веркой идут по улице – не летят, идут – и едят мороженое. И Верка – она еще и его мать.
Семен проснулся и немного огорчился, что ему не приснилась огромная волна или море с китами, а приснилось совсем уж бытовое, если, конечно, не считать мать. Потом он стал думать, что сон мало отличается от жизни, но в нем легче ходить. И пласты событий во сне двигаются легко, словно смазанные маслом, они скользят в обе стороны и становится ясно, что во сне нет времени и нет закона, по которому причина предшествует следствию.
У него еще хватило сил на такие мысли.
Потом он подумал, что Веркины враки были поинтереснее настоящих снов, да и вообще, были самым интересным в его жизни.
В следующую секунду в районе сердца зародилась горячая нежность по отношению к Верке, ко всем женщинам, которых он знал, он простил мать и пустил горячее беспрепятственно растекаться по телу. Ему стало тепло до кончиков пальцев.
«Верка – удивительная, – пробормотал он, и из его рта вылетело еле заметное облачко радужного пара. – Такая врушка, но я любил ее больше всех на земле».
Это были его последние слова.
Взбудораженная карьерным взлетом Верка хватилась Семена только через неделю. Он уже был похоронен. Ее поразило, что первая жена ей не позвонила. Оказалось, что и остальным Семиным любовницам на похороны прийти не позволили. Видимо, не такой уж смиренной и довольной жизнью была дочка внешторговца.
Спустя еще две недели Верке позвонил их с Семеном общий знакомый – адвокат. Он сообщил, что дом Лацке-старшего, сам по себе простой, но находящийся в престижном стародачном месте, завещан ей, Верке. И что дочка внешторговца рвет и мечет, поскольку и кое-какое другое имущество завещано разным женщинам. Но все по закону. И через полгода надо оформлять.
Смерть Семена расстроила Верку гораздо меньше, чем она сама ожидала. Отношения с Лидией в то время были неважными, а их ухудшение в Веркиных воспоминаниях крепко увязалось с Семеном. Так что она даже вздохнула облегченно, хотя Семена было жаль.
– Но смерть хорошая, всем бы такую, – сказала она вслух.
– Ну ты даешь! – возмутилась Лидия. – Ты знаешь, сколько стоит эта дача, которую он тебе подарил?
– А я ему отдала восемь лет жизни! – воскликнула Верка. – Это мало?
– Ты ведь говоришь, что это тебе было в радость! А он вообще не обязан был ничего завещать.
Мать лишь удивленно моргала на эти слова.
Она могла бы объяснить дочери, что неисправимое никогда ее не тревожит. Что Семен, всегда так завидовавший ее способности видеть сны, теперь избавлен от своего ужасного недуга. И что он теперь не только видит сны, разнообразные, цветные и до неправдоподобия реальные, он еще видит мать, гуляющую по этим снам с молодым автослесарем под правую ручку и с Семеновым отцом-профессором – под левую. И что все хорошо устроилось, как только и может устроиться жизнь после смерти. И что сама-то Верка умерла от голода в первый год жизни, когда ее бросила в степи родная мать – беленькая худенькая женщина, изнасилованная в подсобке проезжим начальником-дагестанцем.
Но не умерла же?
Это был редкий приступ говорливости у Верки, но она подавила его глотательным движением – только закашлялась. Может, оно и к лучшему. Верка всегда верила в чудеса, а ее дочь никогда в них не верила. Верка всегда знала, чего хочет, а Лидия никогда этого не знала.
У Верки появилось предчувствие, что их ожидает какое-то большое испытание на веру и хотение – их обеих – но с базы позвонили. Сломалась дорогущая холодильная машина, и бананы оказались под угрозой.
Шел восемьдесят девятый год, бананы были на вес золота.
25
Господи, как надоело!
Как надоело считать деньги, которых вечно не хватает, латать квартиру, красить распадающиеся рамы, скрепляя краской чешуйки предыдущих латаний, тереть плитку в ванной и швы, черные от плесени…
Боже мой! Одна-единственная жизнь, может, надо было вылезти из кожи, но прожить в ней самое лучшее?
Какая дура! Все будто на черновик писала…
Она сидит на краю ванной – в красных распаренных руках губка, в красном носу хлорка – она плачет навзрыд.
Так поплакать можно, когда матери нет дома. А матери теперь вечерами нет дома. Она куда-то уходит с загадочным видом и душится последними капельками с донышка последнего флакона, подаренного ей аварцами. Теми самыми.
От благодарных грузчиков. Директору на Восьмое марта.
«Опиум».
Прими, тетя, и забудься. Пока мы оформляем базу на себя.
Неделю назад вот какой у них был разговор, это из-за него Лидия плачет в ванной каждый вечер.
– Доча, как твое расследование?
– Какое?
– Ну, с теорией выигрыша?
– Никак. Нашего редактора уволили, а новый меня не вызывает. Если новый скажет писать, я допишу, а так: зачем стараться?
– Так интересно же.
– Ничего интересного. Обычные жулики. Секта.
– Вот бы дом Семена продать и сходить на лекции! – мечтательно говорит мать.
– Дом?
– Дом бы, говорю, продать, и на лекции сходить.
– Дом, который нас кормит? – уточняет Лидия.
– Ой, да что там кормит! Пять тысяч в месяц. Смешные деньги!
(Грудь распирает горячим пузырем страха).
– За тридцать я пашу каждый день.
– Это тоже немного, – мать неодобрительно собирает губы.
– Сейчас такие зарплаты.
– Не у всех, Лида.
– А у тебя какая, если не секрет?
– Я пенсионерка. А до пенсии я получала достаточно. У тебя была отдельная комната, отдых на море и все такое. Надо было идти в торговлю. Ты выбрала журналистику…
– Я не хотела в торговлю.
– … ты выбрала журналистику, а теперь жалуешься, что у тебя маленькая зарплата…
– Я не жалуюсь, это ты жалуешься.
– … я ведь говорила, что журналистика – это баловство…
– Я не жалуюсь, это ты жалуешься.
– … и этот дом, между прочим, я могу продать, это мое наследство. Продать, и сделать с деньгами все, что захочу…
(Пузырь лопается в горле, и Лидия говорит что-то вроде: «Пух»).
– …И даже потратить их на теорию выигрыша.
– Мама, – говорит Лидия. – Ты, действительно, можешь делать с домом, что хочешь. Единственно, мне стыдно перед людьми. Я сдавала на год.
– Нашла перед кем стыдиться! Они снимают академическую дачу за копейки!
– Других желающих не было. Дом далеко, годится только для выходных. Он очень старый. Там мебель пятидесятых годов.
– Там картины!
– Репродукции Шишкина и Левитана.
– Нет, я помню, была и картина маслом.
– Ты имеешь в виду Ленина в парке?
– Да-да, точно. Ленина.
Лидия вздыхает.